Из Энска в Энск и обратно (рассказы и эссе) - Даниэль Мусеевич Клугер

прослеживал путь брата -  Санкт-Петербург, Москва, Киев, Вильно, Ковно, Варшава... А потом вдруг Туруханск. А через полгода почему-то Цюрих. Во время японской войны пришла весточка из-за океана, из Нью-Йорка.

Вот, собственно, и все. Так и жила семья Гуревичей в Л***. Долго и, можно сказать, счастливо. Лейзер, к слову сказать, очень скоро стал одним из самых уважаемых представителен еврейской общины города. Во всяком случае, в синагоге сапожников, в «Бейс-Аврум», где году этак в 1907-м или даже 1908-м его выбрали сначала в «двадцатку» — совет общины, а после сделали габэ — старостой.

Не будем скрупулезно рассказывать о перипетиях обычной супружеской жизни небогатого семейства. Текла она привычно, без потрясений — до самой германской войны. А вот тут-то все и переменилось, завихрилось, завертелось.

И было у Лейзера и Цили к тому времени, чтобы не соврать, семь душ детей: три дочери и четверо сыновей. И за старшей из дочерей — за Двойрой, которой в тот момент исполнилось 15 лет, — начал ухаживать парень по имени Арон. Арон Абрамович.

А у Лейзера Гуревича был помощник — подмастерье, которого звали Федор. Федор Кононенко. Федор прекрасно говорил на идише. Когда Арон Абрамович начал ухаживать за Двойрой Гуревич, то, придя первый раз в гости к родителям девушки, он отозвал Федора и тихонько поинтересовался: «Хведор, а як по-жидівськи буде «Добрий вечір?» — на что украинец Федор вполне резонно вопросил в свою очередь: «Арончик, а хто з нас жид — ти чи я?» Но Арончик хоть и был жидом, сиречь евреем, языка еврейского, идиша, не знал. А знал он, помимо украинского, французский и немецкий. Ибо происходил из «немецкой», то есть ассимилированной и богатой семьи и учился в гимназии. Мог сказать, помимо «Добрый вечір» еще и «Бон суар» или «Гутен абенд». Мог прочитать наизусть, например, из Гёте, «Uber allen Gipfeln ist Ruh»{21} или, скажем, из Беранже «Gloire au marquis Carabas»{22}. Я уж не говорю о стихах Александра Сергеевича Пушкина или Михаила Юрьевича Лермонтова, да и Семена Надсона, между нами говоря, тоже. А вот какое-нибудь простенькое «Афн припечек брент а фаерл»{23} или, скажем, «Штейт а бохер, штейт ун трахт»{24} — из песенок, которые вечно напевал себе под нос Лейзер Гуревич, — это нет, не мог. В отличие от Федора-«Хведора». Так что заходил Арон Абрамович в гости к Лейзеру и Циле Гуревичам с широкой улыбкой и словами: «Гит шабес!», услышанными от Федора. При том что Лейзер конечно же говорил и на идише, и по-украински, и по-русски. Но, понятное дело, входя в еврейский дом, тем более в дом габэ, хотел Арон произвести благоприятное впечатление.

И произвел.

Следует отметить, что Арон Абрамович считался в еврейских Л*** завидным женихом. Представьте себе: образованный, из приличной семьи, собой недурен. Не настолько хорош, скажем, как был Лейзер в юные годы, но тоже — строен, с правильными чертами лица, с темно-каштановыми кудрями, с большими синими глазами. Читатель, разумеется, может скептически заметить: мол, что это у вас, уважаемый автор, все персонажи сплошь — красавицы да красавцы? Не слишком ли вы преувеличиваете? Не слишком ли много их оказывается на душу еврейского населения в П***ской губернии? И я вынужден лишь развести руками и предложить недоверчивому читателю все-таки отбросить свою недоверчивость и принять за истину тот факт, что он имеет дело с рассказом об очень красивой семье. В которой и мужчины, и женщины отличались весьма незаурядной внешностью. Поверьте, господа, ибо я собственными глазами видел их фотографии в старом семейном альбоме родителей Сани Абрамовича, а портрет Двойры Гуревич и сейчас можно видеть в художественной галерее Л***ского краеведческого музея. Там поясной портрет ее, исполненный маслом на холсте в классической, несколько старомодной манере, называется вполне традиционно: «Портрет незнакомки работы неизвестного художника конца XIX века». Подумать только — в такой короткой надписи и столько ошибок! Во-первых, какая же она незнакомка? Впрочем, об этом читатель уже знает. Во-вторых, ну какой же XIX век, если она родилась в конце 1905 года, а 16 лет (возраст, когда был написан означенный портрет) ей было соответственно в конце 1921-го. И наконец, кому-то художник-портретист, возможно, неизвестен, но мы прекрасно знаем, что художника звали Зелиг Белявский, был он другом и одноклассником Арона Абрамовича. Учился на художника, вот Арончик и попросил его написать портрет невесты.

Да. К слову, Двойра не позировала художнику, Зелиг писал портрет с фотографии.

Все это не так уж и важно. А важно лишь то, что рассказчик ничуть не преувеличивает внешнюю красоту героев этого правдивого (в сущности, документального) повествования.

Мать Арончика в старое царское время держала фруктовый погреб на Нижнегоспитальной и слыла богатой и разумной хозяйкой. Что там судить да рядить, если апельсины в свою торговлю она получала аж из самой Палестины! С плантаций барона Ротшильда! Бананы ей привозили из колониальной Африки! Гранаты — из Турции! Ну, яблоки, понятно, из Владимирской губернии, «антоновку», виноград — из Таврической губернии: «мускат», и «дамские пальчики», и «кара-еким». Но, бывало, и из Тифлиса, да. Арбузы из Астрахани. Где это все? Куда это делось? Ах ты ж, Господи...

А Арон был ее единственным сыном. Мать в нем души не чаяла. Чем он, как положено избалованному ребенку, нещадно пользовался. Например, излюбленным его занятием в возрасте шести лет было прийти к матери в погреб и сказать:

— Мамо, дай золоту копійку!

«Золота копійка» — так называл он золотую монету с профилем императора и надписью «пять рублей» на одной стороне и двуглавым орлом — на другой.

Мать, замотанная общением с покупателями и переругиваниями с приказчиком, молча совала ему «копійку», после чего Арончик убегал и... через какие-то пятнадцать минут возвращался. С тем же требованием:

— Дай золоту копійку!

Все повторилось. Но на третий раз, еще через четверть часа, «згадала мамо, що вже давала йому золоти копійки». Нет, она и в третий раз вынула из кошелька сверкающую монету, но решила проследить — куда ж такое количество денег девает ее любимый сыночек. И когда выскочил он вприпрыжку на улицу, осторожно пошла следом.

Арон степенно перешел через дорогу, свернул за угол. Мать шла следом. Дойдя до улицы Ново-Александровской, где незадолго до того настелили новый деревянный тротуар, мальчик остановился. Присев на корточки, он долго всматривался в широкую щель между двумя досками, после чего вбросил туда монету. Монета исчезла, а Арон удовлетворенно выпрямился и