Из Энска в Энск и обратно (рассказы и эссе) - Даниэль Мусеевич Клугер

Главный, приличия ради, растерянно потоптался еще немного у двери, потом вдруг развернулся, подбежал к столу. Зло рявкнул: «Э-эт-т, голодранцы! Ни грошей, ни горилки!» — и что есть сил хлестнул по столу, так что глечик с молоком подпрыгнул, перевернулся, упал на пол и с громким треском раскололся. А главный, словно сам испугался этого нового звука, тотчас исчез за дверью.

Вот только тогда, когда остались вместо несостоявшихся погромщиков облака морозного тумана, медленно оседавшие на пол крохотными капельками, Лейзер обессиленно опустился на табурет и выронил нож.

Двойра подбежала к отцу, наклонилась к нему.

— Папа, с тобой все в порядке? — испуганно спросила она, заглядывая ему в глаза.

— Что это ты сделала, мейделэ? — спросил Лейзер срывающимся голосом. — А если бы они... Никогда, — прошептал он. — Никогда так не...

— Ничего, — перебила его Двойра, — ничего бы они не сделали, папа. Они были очень напуганы, я же видела...

Тут Лейзер подумал вдруг, что и сам заметил, как сквозь наглость и пьяные ухмылки на фиолетовых рожах борцов проступал прямо-таки животный страх, который они испытывали перед тем, что вот-вот перестанут быть людьми. А ведь это очень страшно для любого человека, сколь низко бы он ни пал и в каких бы обстоятельствах ни оказался, - окончательно перестать быть человеком. Окончательно. То есть навсегда. Такой вот страх усмотрел Лейзер Гуревич в лицах пятерых погромщиков, ввалившихся февральским поздним вечером в его дом.

Теперь он сидел на табурете, смотрел на грязноватые лужи у порога и думал: может, и не было никаких погромщиков, может, это были призраки, ледяные порождения воспаленного сознания зимнего города, может, и не было никого и ничего...

Да, а Циля родила той же ночью. Дочь. Назвали — Шифрой.

Так что владеть несколькими языками иногда совсем неплохо. Кто знает, как повернулось бы дело, если бы Двойра не владела и русским, и еврейским.

Когда много лет спустя она рассказывала эту историю своему внуку, тот вдруг спросил:

— А если бы они и правда озверели бы? И начали бы стрелять в вас?

— В детей? — изумленно спросила Двойра, к тому времени уже пережившая не только Гражданскую войну, но и отечественную. — Стрелять в детей? Нет, — твердо сказала она. — Даже те разбойники не поступили бы так. Ни за что.

И тогда внук ее подумал, что времена в ту страшную Гражданскую войну были, в сущности, почти вегетарианскими. Погромщики не стали стрелять в плачущих еврейских детей. Потом нравы очень изменились.

Впрочем, по тем погромщикам неопределенного цвета с первого взгляда видно было, что пришли они ненадолго. Так оно и случилось. Уже через день умчалась та банда из Л***. Говорят, полегла она вся в тот же день где-то в зимней степи, верстах в десяти от города, покосили ее пулеметы из засады, а после тех немногих, кто уцелел от свинцовых вихрей, порубили лихие конники наступавшего войска Симона Петлюры. А кто похоронил и где — о том не ведаем.

И вместо непонятных бандитов заняли город петлюровцы. И тут местные евреи испугались еще больше, потому что слухи о кровавых погромах, устраивавшихся петлюровским воинством, превосходили прочие по леденящим душу подробностям.

Но случилось непредвиденное. И что непредвиденное, как вы, очевидно, догадались, тоже было связано с Лейзером Гуревичем. Для начала, спустя день после традиционного парада и митинга, когда уже вполне подошло время для третьего пункта, то есть еврейского погрома, в дверь к Гуревичам постучали. Слава Богу, не так беспардонно, как это делают погромщики. Нет. Вполне вежливо, хотя и решительно: тук-тук-тук! И еще раз, после небольшой паузы: тук-тук-тук!

Лейзер и Федор в это время сидели друг напротив друга, Лейзер натягивал кожу на колодку, а Федор деревянными гвоздиками прибивал к сшитому ботинку подошву. Услыхав стук, они переглянулись. Федор отложил ботинок, обтер руки о фартук и пошел к двери.

На пороге стояли два представителя новой власти — в синих жупанах, барашковых папахах с синими же шлыками, свисавшими едва ли не до пояса. На улице было холодно, и «синежупанники» чуть притопывали обутыми в валенки ногами.

При виде Федора в сапожном фартуке и с деревянными гвоздиками во рту незваные гости оживились:

— Здорово, господар. Ти чоботар Гуревіч? — Нс дожидаясь ответа, легонько отстранили Федора, вошли в дом. Тут, увидев Лейзера, сидевшего в точно таком же фартуке, да еще и очках, они переглянулись. — Хто чоботар? — спросил сурово один из них. — Хто з вас?

— Я, - ответил Лейзер. — Я чоботар.

— Ага.

И два гостя — как выяснилось, два посланца от коменданта города куренного атамана Топотуна — потребовали, чтобы Лейзер сшил сапоги. Атаману. В подарок от верных соратников. Потому как старые сапоги прохудились.

— Тальки учора одного жидюгу-комісара порубали, — пожаловался первый из двух, — чоботи в нього справні, ми й подарували. Але ж не підходять! Жмуть, бісова душа! Ось тому, як ти — найкращий чоботар у місті, — тут он широко улыбнулся, — ти зробиш, як потрібно. Така в тебе слава.

«Моим врагам такую славу», — привычно подумал Лейзер, но вслух не сказал ничего.

— Тільки не так, що, мовляв, чоботи й чоботи, а чо-бо-ти! — пояснил второй из петлюровцев. — Справжні чоботи!

— Щоб аж гавкали! — добавил первый. — Завтра утром привезеш до комендатури. У пана курінного день народження. — И, с интересом поглядев на кожаную заготовку, натянутую на колодку, пошли к выходу. У выхода вежливо попрощались: «Бувайте здорові!» — и были таковы.

— Моим врагам такое здоровье! — в отчаянье воскликнул Лейзер. — Ну?! Хведор, ну?!

— А чего ну? — Федор пожал плечами. — Сделаем.

— Как? — Лейзер всплеснул руками. — Я даже не видел того куренного? У нас даже мерок его нету!

Федор озадаченно почесал в затылке, и тут, в эту самую минуту, входная дверь уже без всякого стука распахнулась, и вошли давешние синежупанники.

— Вибачайте,—добродушно сказал один из них. — Тут розміри пана курінного. Ось тут права нога, а тут — ліва. — Он протянул Федору две аккуратно сложенные бумажки. После чего оба вояки лихо козырнули сапожникам и ушли. Уже окончательно.

— Ну вот. — Федор повеселел. — Вот тебе и мерки. — Он положил перед Лейзером две бумажки, на которых красовались