Из Энска в Энск и обратно (рассказы и эссе) - Даниэль Мусеевич Клугер

— Ти що тут робиш, горе мое?

Мальчик, ничуть не смутившись, объявил:

— Це моя копійка. Вона бильш, ніж киця (то есть, «она больше кошки»), Збиру копійок, та поїду до Америці, буду індіянином, буду подорожувати, буду полювати на бізонів{25}.

Мать онемела. Действительно, щель между досками и прорезь в кошечке-копилке, недавно подаренной сыну, очень походили одна на другую. Арончик не понял материнского возмущения. Главный момент — внезапное исчезновение монеты в прорези — ничуть не отличался один от другого. В чем же дело? Так он и не уразумел, зачем мать наняла двух мастеровых, которые, под присмотром городового, подняли доску и вытащили из-под тротуара горсть золотых монет. Решил: мать против путешествия в Америку.

Мать (кстати, ее тоже звали Двойра, и я подозреваю, что это сыграло не последнюю роль в дальнейшей судьбе сына) наряжала маленького Арончика как взрослого — у него тоже были сапожки, сорочка-вышиванка, свитка, словом — все, что требовалось для тогдашнего щеголя из предместья. Вид его вызывал растроганные улыбки посторонних, особенно — женщин. И этим напропалую пользовались молодые городовые, чья казарма находилась по соседству с домом Двойры-старшей. Однажды Двойра пришла в конце дня из своего погреба, что называется, без рук, без ног, а сына дома нету. Появился он уже глубокой ночью, с физиономией, вымазанной шоколадом, в перепачканной выходной одежке.

— Куда ж ты бегал, шлимазл, горе мое?! Де ты був? — вскричала мать при виде чумазой физиономии ненаглядного сыночка.

— У дівок був, — степенно ответил Арончик. Мать вытаращила глаза на шестилетнего Казанову и медленно опустилась на табурет.

Потом выяснилось, молодые городовые брали Арончика, выглядевшего настоящим ладным парубком, только маленьким, на вечорницы к девушкам, в слободу. Девицы всячески баловали его, тискали, потчевали шоколадом, — ну а молодые парни, недавние крестьяне, в мундирах, получали свою порцию благосклонности.

Читатели, наверное, уже подумали, что завидным женихом Арон считался из-за богатства матери, потому что считался богатым наследником. Но нет, дорогие мои, не угадали. Ведь ухаживать за Двойрой он начал, когда ей исполнилось пятнадцать лет, а ему — восемнадцать. А это было в 1920 году. И теперь скажите, друзья мои, откуда в 1920 году, сразу после Гражданской войны, богатые люди в бывшей Российской империи? В Малороссии, по которой огненным вихрем, как пелось в революционных песнях, прошлись германцы, большевики, петлюровцы и прочие? Вот именно. К тому времени, когда восемнадцатилетний Арон Абрамович переступил порог дома Гуревичей с улыбкой на устах и заготовленной фразой «Гит шабес!», богатство его матери заключалось исключительно в горячей сыновней любви. И, согласитесь, не так уж много пожилых людей могло бы похвастаться таким богатством.

Так что — нет, к чувствам двух молодых людей материально-экономическая сторона жизни никакого отношения не имела. Что до Арона, так он ничуть не жалел о внезапной бедности, потому как еще в гимназии, подобно Эле Гуревичу, набрался новомодных идей и стал законченным революционером. Настолько. что в шестнадцать лет пошел добровольцем в Рабоче-крестьянскую Красную армию и даже, несмотря на молодость, стал политруком военно-полевого госпиталя.

Впрочем, к нашему рассказу о Лейзере Гуревиче эта история имеет косвенное отношение. Потому — вернемся к нему, то есть к ним — к нашему герою и нашему рассказу о нем.

В годы Гражданской войны, той самой, в которую плавно перетекли годы войны германской империалистической, первыми оккупантами города Л*** оказались немцы. С немцами Лейзеру довелось познакомиться близко — двух солдат определили к нему на постой. Звали их Ганс и Клаус. А фамилий Лейзер не запомнил. Ганс был маленьким, подвижным и смешливым парнем. Его веснушчатое лицо то и дело собиралось морщинками от постоянных смешков и улыбок. Лет ему было двадцать с небольшим. Что до тридцатилетнего (или около того) Клауса, то он обладал внушительным ростом, почти двухметровым, и длинноватыми руками с непропорционально широкими, красными, словно ошпаренными, ладонями. В отличие от своего младшего товарища, выглядел он всегда хмурым и чем-то недовольным.

Войдя в первый раз в дом к Гуревичам, Ганс увидел стоявший в углу у окна ящик с колодкой, на которой сох начатый сапог, и громко воскликнул:

— О, дер шустер! — после чего оживленно зажестикулировал, поясняя Лейзеру, что он тоже сапожник — «вир зинд коллегии». Лейзер прекрасно его понял, поскольку его родной идиш был очень похож на немецкий. Лейзер так и говорил: мол, немецкий язык — искаженный еврейский. Вместо «гит» — «гут», вместо правильного еврейского «мазл» — какое-то невнятное немецкое «глюк». А то, что немцы считают наоборот, что, по их мнению, еврейский язык — искаженный диалект немецкого, — это, как говорится, их, немцев, головная боль. В общем, объясниться с постояльцами члены семейства Гуревичей вполне могли. И это было очень важно. В других семьях, где языка не знали — ни немецкого, ни даже еврейского, а только русский или украинский, — хозяева от непрошеных гостей натерпелись изрядно. Бывало, раздраженные непонятливостью хозяев, растерянно отвечавших на вопросы либо: «Не понимаю», либо: «Нэ розумию», — гости орали: «Ферфлюхтер швайн!» — и плеткой сносили со стола обеденную посуду и самый обед несчастных хозяев.

Ганс и его товарищ Клаус при первом же появлении договорились с камрадом Лейзером, что тот сошьет им новые сапоги, а они ему за это, так и быть, уделят некоторую толику солдатского пайка. Толика пайка представляла собою двухфунтовую буханку серого тяжелого хлеба, полфунта безвкусного маргарина в золотистой фольге и фунт липкого сливового мармелада в фольге серебристой. По тем голодным временам — настоящая роскошь. Кроме того, солдаты — в сущности, не злые люди, развращенные четырьмя годами крови, окопной грязи и смертей, — время от времени угощали детей Лейзера шоколадом. А еще они любили петь по вечерам и научили младших Гуревичей немецким солдатским песням. И младшие Гуревичи вечерами во все горло распевали:

«Шингдерасса, Бумдерасса, Шингдара!»

А на словах: «Зинд ире Медьхен алле шон ферхайрат»{26}, — Ганс и Клаус начинали плакать. За ними по очереди всхлипывали певцы — Двойра, Ривка, Песах, Мойше. Песенный вечер заканчивался громогласным утверждением: «Дер Криг ист Шайзе»{27}, — с которым трудно было не согласиться.

Словом, немцы хотя и вселились непрошеными в квартиру, но вели себя вполне прилично, выгодно отличаясь от соседских постояльцев.

Но странная все ж таки штука — трагическая ирония истории. Много лет спустя, в июле 1941 года, когда фронт катился на восток и