Из Энска в Энск и обратно (рассказы и эссе) - Даниэль Мусеевич Клугер

облачившись в старый мундир, нацепив медаль «За храбрость», превращался в отставного унтер-офицера Гуревича и относил выкуп (точнее, откуп) коменданту. Иногда кто-нибудь, вроде господина Юницкого, его при этом сопровождал.

Впрочем, опыт приходит очень быстро. Так что со временем не успевали соответствующие власти объявиться, а Лейзер Гуревич и еще два-три уважаемых еврея уже встречали оную власть и предлагали некоторую сумму авансом. В шкатулке и конвертах.

Чаще всего это помогало. Оговоренную сумму собирали, относили коменданту-атаману — и евреев оставляли в покое. Относительном, конечно, как говорил в таких случаях Лейзер, «моим бы врагам такой покой...».

Но помогало не со всеми. Вот как-то раз, в феврале 1919 года, с очередными командирами неопределенной цветовой гаммы насчет выкупа договорились, но сами они промеж собой договориться не смогли. И несколько таких вот героических и принципиальных головорезов, борцов с жидовским засильем, решили, несмотря на выкуп, все-таки «пощипать жидов».

И пощипали.

Семейство Гуревичей собиралось поужинать. Старшие — Симха и Фроим — уже обзавелись своими семьями и домами, давно они не бывали за родительским столом. Так что в тот раз сели за стол ужинать, как это было во все годы, четырнадцатилетняя Двойра, двенадцатилетняя Ривка, восьмилетний Песах, шестилетний Мойше и четырехлетняя Сарра. Во главе стола Лейзер. Циля же, бывшая как раз на сносях, чувствовала себя неважно, потому лежала в дальней каморке и к столу не выхолила.

И вот только-только сели они все за стол, Лейзер только-только произнес благословение над хлебом — тут как раз и раздался топот примерно десятка ног, а затем несколько кулаков принялись колотить в дверь. Едва Лейзер повернул ключ, как дверь распахнулась, и в дом ввалились пять вооруженных до зубов разбойников. Ну, то есть они-то считали себя героями, борцами за счастье народное (просто народы у разных борцов бывали разные), но в глазах отставного старшего унтер-офицера императорской армии Лейзера Гуревича они были тем, кем были на самом деле: вооруженными до зубов разбойниками.

На них были распахнутые полушубки, галифе с позолоченными галунами, папахи с длинными цветными шлыками; лица, выглядывавшие сквозь заиндевевшие лохмы и усы, казались натертыми буряком и потому — иссиня-красными. Их фигуры окружало облако морозной пыли, ворвавшееся в натопленную комнату с улицы. Шпоры на сапогах не звенели, а брякали — гулко и тускло. Первый — по-видимому, главный — шагнул в середину комнаты. Дети тотчас отскочили от стола в угол. Главный из пятерки, лихо сдвинув папаху на затылок, крикнул:

— Ну? Что, жиды, снидати собрались? А ну, гоните золото! И гроши!

— И горилку! — пискнул было самый молодой, но скривился от тычка в бок старшего товарища.

Не успел Лейзер и слово сказать, как главный погромщик крепко ухватил его за грудки. И наверное, ударил бы кулаком или даже нагайкой, висевшей на запястье, — уж больно страшно потемнела его физиономия и растопырились пышные усы. Но как раз в эту секунду Гуревичи-младшие, жавшиеся испуганно к стенке за печкой, грянули в пять глоток неповторимое: «А-а-а-а-а!!!!» Звук был музыкален, но, главное, неожидан и громок, так что погромщик немедленно отпустил Лейзера и отскочил к своим.

— Чего это они? — пробормотал он, обращаясь неизвестно к кому. И, повернувшись к Лейзеру сказал почти шепотом: — Слышь, а ну угомони своих жиденят ненормальных...

— Замолчите! — прикрикнул Лейзер.

И тут его четырнадцатилетняя дочка Двойра, словно эхом, крикнула вслед за ним:

— Замолчите! — но тут же добавила по-еврейски: — Киндер, шрайн!{28} — с той интонацией, что не знающие языка подумают: ага, это она еще и по-еврейски крикнула то же самое, давай, девка, приструни-ка их.

Двойра повторила, грозно нахмурившись:

— Киндер, шрайн!

И киндер-таки гешригн. В смысле, дети-таки заорали. Заголосили своими прекрасными чистыми голосами во всю мощь здоровых детских легких.

Лейзер же онемел от ужаса. Представьте себе его положение: дети орут, подчиняясь старшей сестре и навлекая гнев погромщиков. Он же не может приказать ей прекратить, потому что злоба их, ярость их в этом случае немедленно обратится на нее, на его ненаглядную Двойру. Оставить же дело так, как есть, значило рискнуть драгоценными жизнями четверых малышей: а ну как бандюки захотят успокоить их привычными приемами? Хорошо, если только нагайками, а ну как саблями да ружьями?!

И Лейзер сделал то единственное, что мог сделать: он встал между детьми и ворвавшимися в дом разбойниками и незаметно потянул с табуретки, которая стояла сбоку от стола, оставленный там сапожный нож, сделанный из стальной пластины с остро отточенной гранью, срезанной под углом.

Между тем погромщики стояли посреди комнаты пятью соляными столпами.

Тот, кому доводилось иметь дело с плачущим младенцем, думаю, не раз удивлялся поистине безграничной силе детского крика. А теперь пусть этот опытный человек умножит ту силу на пять и представит себе крик пятикратной мощности. Тогда он, конечно, поймет весь ужас, охвативший пятерых бандитов, когда пятиголосый рев что есть силы хлестнул их по ушам.

— А ну! — не столько грозно, сколько жалобно рыкнул главный. — Ты... А ну... А ну, жиденята, ти-ихо-о-о!!.. — на последнем «о» он дал петуха, уйдя в откровенный писк.

— А ну, тихо! — подхватил Лейзер, стоя перед детьми и прикрывая их от непрошеных гостей. — Замолчите!

И снова Двойра с той же интонацией крикнула:

— Киндер, шрайн!

И дети заорали изо всех сил — уже не от страха, а включившись в новую игру. И Двойра, уже не дожидаясь слов отца, сама, тоже играя, покрикивала: «Замолчите! Шрайн! Дети, тише! Киндер, шрайн!» — не забывая их подталкивать к выходу из комнаты, в ту каморку, где лежала испуганно затихшая Циля, которая в этот самый момент почувствовала вдруг тупую ноющую боль внизу живота.

Главный с искаженным лицом ухватился за рукоятку револьвера, болтавшегося в деревянной кобуре на узком ремне. И тотчас Лейзер сжал нож. Это, конечно, было не оружие, а инструмент, но, как подумал наш бывший унтер, таким тоже можно было исполосовать крест-накрест красную физиономию, а там уж как Бог даст...

Но в ту самую минуту, когда наш Гуревич прикидывал, как бы половчее полоснуть погромщика, а затем выхватить у него его же револьвер, что-то неожиданное мелькнуло в глазах бандита. Что-то такое, позволившее Лейзеру перевести дух. Главный бандюк убрал руку с рукоятки и, еще не решив, что будет делать, попятился к своим, обалдевшим от неожиданного шума подельникам.

Первым не выдержал звукового давления самый молодой, который требовал горилки. Он вывалился из двери на улицу,