Из Энска в Энск и обратно (рассказы и эссе) - Даниэль Мусеевич Клугер

быть таким воплощением. Ведь это евреи убили Бога - что им кража Его имущества! Примерно так рассуждали люди XIII века, когда появилась баллада с евреем Геронтиусом среди действующих лиц. В том же веке, к слову сказать, евреи были изгнаны из Англии — в 1290 году король Эдуард I подписал «Эдикт об изгнании», по которому вся немногочисленная еврейская община (около 2000 человек) обязана быта под страхом смертной казни покинуть Англию. Несколько столетий островное королевство было территорией «юденрайн» («очищенной от евреев»). Почти.

Но в XVI — XVII веках, когда писался «Венецианский купец», ростовщик в глазах окружающих стал «человечнее». Даже при отталкивающих чертах характера и постыдном занятии. Вот так и превратился Геронтиус из сатанинского отродья, ненавидящего христиан (читай: людей), в человека хотя и дающего деньги под проценты (нехороший человек, конечно, но жить-то надо), но вполне способного и на великодушие (хороший человек, взял да и простил долг).

Но я отвлекся. С чего вдруг я вспомнил о Шейлоке спустя много лет? Может, и не вспомнил бы, если бы не пришла мне в голову идея романа об «образцовом» гетто времен Второй мировой войны. А первым толчком стала опять-таки случайно попавшая на глаза информация о том, что пьеса Шекспира «Венецианский купец» была рекомендована к постановкам в театрах Третьего рейха. И не кем-нибудь, а имперским министром пропаганды доктором Йозефом Геббельсом. Правда, как было сказано в прочитанной статье, «с некоторыми изменениями в тексте».

Нет, неслучайно конечно же прочел я статью (не помню ее название, но поверьте мне на слово — я ее читал). И «Дамы» попались мне неслучайно. Случайностей, я полагаю, вообще не бывает. Во всяком случае, так часто и в связи с одним и тем же предметом — пьесой о еврейском ростовщике. Да, я знаю, формально не о ростовщике, и венецианский купец — это не Шейлок вовсе, а как раз жертва его — Антонио. Это не важно.

Я был уверен, что под «некоторыми изменениями» в шекспировском тексте, сделанными по указанию д-ра Геббельса, подразумевается конечно же тот самый монолог, который А. Смирнов назвал «лучшей защитой равноправия евреев».

Но нет! Оказывается, изменения касались иного. Дочь Шейлока Джессика, оставившая своего отца ради любви христианина, трактовалась доктором Геббельсом как положительная героиня. Но как могла быть положительной героиней еврейка? Никак. Поэтому изменения, сделанные шаловливой ручкой имперского министра пропаганды, касались исключительно ее образа — Джессика из родной дочери Шейлока превращена была, волею министра Геббельса, в приемную дочь, христианку по рождению. В таком виде пьеса не противоречила расовым принципам гитлеровской Третьей империи.

А вот монолог («Разве у еврея нет глаз?..») остался в полной сохранности. И — подумать только! — громко звучали в театрах нацистского государства отчаянные слова: «Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?» — и в этих проникающих словах звенели другие слова: «Я брат твой»!..

То есть, пардон, я увлекся, это не Шейлок, а Башмачкин Акакий Акакиевич. Гоголь, а не Шекспир вовсе, маху я дал. Хотя есть что-то в этом неожиданном сходстве, верно? Но об этом — в другой раз, да, в другой раз, как-нибудь, при случае...

А на самом деле звучала со сцены, разумеется, «лучшая зашита равноправия евреев», написанная Шекспиром.

Как такое могло быть?!

Тут я подумал, что, возможно, русские переводчики И. Мандельштам и Т. Щепкина-Куперник, да и П. Вейнберг до них, смягчили монолог, придав ему чуть иную эмоциональную окраску.

Но в оригинале монолог выглядел так же:

Hath not a Jew eyes? Hath not a Jewhands, organs, dimension, senses, affections; fed with the same food, hurt with the same weapons, subject to the same diseases, heal'd by the same means, warm'd and cool'd by same winter and summer as a Cristian is? If you pick us, do we not bleed? If you tickle us, do we not laugh? If you poison us, do we not die? And if you wrong us, shall we not revenge? If we are like you in the rest, we will resemble you in that. If a Jew wrong a Cristian, what is his humiliti? Revenge. If a Cristian wrong a Jew, what should his sufferance be by Cristian example? Why, revenge.The villainy you teach me, I will execute, and it shall go hard by I will better the instruction.

Можно убедиться, перевод Т. Щепкиной-Куперник весьма точен:

Да разве у жида нет глаз? Разве у жида нет рук, органов, членов тела, чувств, привязанностей, страстей? Разве не та же самая пища насыщает его, разве не то же оружие ранит его, разве он не подвержен тем же недугам, разве не те же лекарства исцеляют его, разве не согревают и не студят его те же лето и зима, как и христианина? Если нас уколоть - разве у нас не идет кровь? Если нас пощекотать - разве мы не смеемся? Если нас отравить  - разве мы не умираем? А если нас оскорбляют - разве мы не должны мстить? Если мы во всем похожи на вас, то мы хотим походить и в этом. Если жид обидит христианина, что тому внушает его смирение? Месть! Если христианин обидит жида, каково должно быть его терпение по христианскому примеру? Тоже месть! Вы нас учите гнусности, — я ее исполню. Уж поверьте, что я превзойду своих учителей!

Перевод И. Б. Мандельштама тоже нс содержит «отсебятины». Хотя он, конечно, выглядит мягче, чем у Щепкиной-Куперник — вместо грубого «жид» Мандельштам везде пишет «еврей». Собственно, его перевод и процитирован в советском издании «Айвенго», не будем повторяться.

Так что дело было не в переводах на русский язык — оригинал ничуть не отличался. Что же — и правда, защита прав евреев? В германских театрах? Под эгидой Геббельса?

В романе, который потом получил название «Последний выход Шейлока», я описал, как заключенные гетто Брокенвальд поставили в любительском театре, с разрешения коменданта-эсэсовца, шекспировского «Купца», и исполнитель роли Шейлока у меня читал знаменитый монолог прямо в лицо сидевшему в первом ряду коменданту. А комендант... ну что комендант? В придуманном мною эпизоде комендант снисходительно улыбнулся и вежливо поаплодировал талантливому актеру-еврею.

В самом деле, как должны были реагировать немецкие зрители 30 — 40-х годов, уже хорошо знавшие, что евреи — исчадия ада, порченая раса, предавшая благородную Германию, опутавшая немцев невидимыми сетями финансовой зависимости, пившая кровь благородных тевтонцев - как все эти белокурые и голубоглазые жертвы еврейского коварства и ненависти должны были воспринимать