Из Энска в Энск и обратно (рассказы и эссе) - Даниэль Мусеевич Клугер

Последнее стихотворение Пополуденного, написанное в ту ночь и позже переписанное Абрамовичем во вторую общую тетрадь, гласило:

Сияют не звезды, а свечки,

Стремится прохлада к нулю.

Герой, выплывая из речки,

Немедленно лезет в петлю.

Смерть поэзохудожника Юлия Пополуденного, а вернее, художника-оформителя энского горздравотдела Виктора Ивановича Полупанова стала отличным поводом для увольнения доктора Абрамовича: не досмотрел.

ИСКРЕННЕ ВАШ, ШЕЙЛОК

Непоследовательные и субъективные

заметки на полях шекспировской пьесы

и некоторых других книг

ШЕЙЛОК И ГЕББЕЛЬС

«Венецианский купец» остается для меня самой загадочной из пьес Уильяма Шекспира. А если не загадочной, то невероятно противоречивой. И в общественном восприятии, и во внутренней логике (вернее, алогичности) самого произведения.

Но — обо всем по порядку.

О существовании «Венецианского купца» я узнал гораздо раньше, чем в руки мне попал сам текст пьесы.

Мне было лет двенадцать, и я впервые прочитал знаменитый роман Вальтера Скотта «Айвенго». В те времена я, подобно многим ровесникам, обожал истории о рыцарях, лепил из пластилина конные фигурки, вырезал для них доспехи из крышечек от кефирных и молочных бутылок. Крышечки эти делались из цветной фольги, серебристые — для молока, зеленые — для кефира, синие — для простокваши. Были еще совершенно роскошные, полосатые — для обезжиренных продуктов. Преимущество такой фольги перед фольгой, в которую заворачивались плитки шоколада, было в плотности. Мы с друзьями устраивали целые войны с этим пластилиновым рыцарством.

Так вот, читая «Айвенго», я наткнулся на эпиграф к главе, в которой впервые появляется Исаак из Йорка — еврейский купец и ростовщик: «Да разве у еврея нет глаз? Разве у еврея нет рук, органов, членов тела, чувств, привязанностей, страстей?.. Если нас уколоть, разве у нас не идет кровь?.. Если нас отравить, разве мы не умираем? А если нас оскорбляют, разве мы не должны мстить?» Сноска указывала, что это — цитата из комедии Шекспира «Венецианский купец».

Дома у нас (как, наверное, в любом еврейском доме, тем более советском) время от времени возникали разговоры об антисемитизме, о евреях, о процентной норме и прочем (без моего участия, разумеется, разговоры вели родители и их друзья). Неудивительно, что, обнаружив столь яркий текст на эту тему, я немедленно отложил «Айвенго» и пошел искать «Венецианского купца».

У одноклассницы было собрание сочинений Шекспира — восемь томов в роскошных черных переплетах, с желтыми суперобложками и гравюрами-заставками.

Прочел пьесу. Оказалось, что все остальное в тексте категорически противоречило тому, что цитировал Вальтер Скотт. Чудовищно жестокий еврей Шейлок, несчастные христиане — его жертвы...

Я любил Шекспира. Я обожал «Гамлета» (насколько это было возможно для подростка), я взахлеб читал «Ричарда III», с восхищенным ужасом следил за судьбой несчастного короля-убийцы в «Макбете»... И мне категорически не хотелось признавать великого драматурга антисемитом. Скорее я готов был признать отвратительные черты, которыми великий драматург снабдил Шейлока, действительно присущими евреям.

Но ведь евреями были, например, мои родители, мои бабушки и дедушки, мои многочисленные родственники — а их я любил гораздо больше Шекспира!

К счастью для меня, в том же томе к пьесе прилагалось послесловие известного советского шекспироведа Александра Александровича Смирнова. А он, по-видимому, тоже не хотел считать великого английского драматурга антисемитом.

«...Среди этого потока злобы и ненависти, — писал он по поводу антисемитских сочинений современников Шекспира, — редкими исключениями были такие проявления гуманности и благожелательности, как анонимная пьеса (изд. в 1584 г.) “Три лондонские дамы”, где был выведен поражающий своим душевным благородством еврей. Другим примером такого отношения к евреям, но скрытого, требующего комментария, является пьеса Шекспира...» И далее: «Сильнее всего это подчеркнуто Шекспиром в знаменитом монологе Шейлока (III, 1), в котором доказывается тождественность природы всех людей независимо от их религии и этнической принадлежности с помощью аргументов физического тождества их строения... Тот, кто прочел его один раз, никогда не забудет этих страстных, потрясающих в своей справедливости восклицании Шейлока... Зритель на одно мгновение забывает весь ход пьесы, характер Шейлока, его жестокость и весь проникается сочувствием к нему как к человеку, к его угнетенному человеческому достоинству. Некоторые критики справедливо называют этот монолог лучшей защитой равноправия евреев, какую только можно найти в мировой литературе...»

Эти рассуждения меня успокоили. Я забыл о собственном смущении — и надолго.

Пьеса «Три лондонские дамы», упомянутая А. Смирновым. конечно, весьма уступает «Венецианскому купцу». По своей форме и структуре «Три лондонские дамы» («Three Ladies of London») весьма близки к средневековой аллегорической пьесе-моралите, в которой персонажи представляют собой абстрактные качества, а не конкретных людей. Упомянутые в названии три дамы — это Нажива, Любовь и Совесть. Нажива подчиняет себе Любовь и Совесть с помощью Обмана, Притворства, Продажности и Взяточничества. Леди Нажива заставляет Любовь выйти замуж за Притворство, леди Совесть тщетно протестует, когда Взяточничество убивает Гостеприимство (Прощайте, леди Совесть, ни в Лондоне, ни в Англии нет больше Гостеприимства). Когда Совесть вынуждена торговать вениками, чтобы выжить, Нажива делает ее смотрительницей дома свиданий и так далее. Что до «поражающего своим благородством еврея», то это левантийский еврей-ростовщик Геронтиус, персонаж более чем второстепенный. Но—да, он честен (в рамках профессии ростовщика), добр и, в общем, великодушен. В частности, прощает долг. Функция прото-Шейлока здесь возложена на некоего итальянца Меркаторуса, ради наживы готового на все — даже на отказ от христианства и переход в ислам (чем особенно поражает праведного еврея Геронтиуса).

Что здесь еще любопытнее — еврей-ростовщик Геронтиус, полная противоположность персонажу «Трех лондонских дам», был героем средневековой английской баллады. Видимо, неизвестный автор «Трех лондонских дам» вдохновлялся, среди прочего, и этой балладой. Что до столь резкого изменения характера Геронтиуса, то оно, как мне кажется, связано не столько с изменением отношения общества к евреям, сколько с изменением отношения общества к ростовщикам.

В Средние века ростовщиков считали не просто жестокими и циничными дельцами. Все было гораздо сложнее и глубже.

Французский историк Жак ле Гофф в книге «Средневековье и деньги» пишет, говоря об отношении церкви и общества XIII века к ростовщичеству:

« Ростовщичество — это кража, кража времени, принадлежащего только Богу, потому что заставляет платить за время, прошедшее между ссудой и ее возвращением. Поэтому ростовщичество порождает новый тип времени — ростовщический...»

Разумеется, обвинение в столь страшном преступлении — похищении Времени, которое принадлежит Богу, — превращало преступника в олицетворение поистине космического зла. И значит, никто иной, кроме еврея, не мог