Из Энска в Энск и обратно (рассказы и эссе) - Даниэль Мусеевич Клугер

больнице, грозила бы тюрьма. На это Нестор Емельянович мог ответить совершенно искренне: да, именно так. Ему грозила бы тюрьма или, во всяком случае, закрытая тюремная больница. А так — ему, конечно, придется поработать кистью, красками и лобзиком. Но ведь на свободе, в приличных условиях.

Два последующих месяца Виктора-Юлия обследовали и лечили, а он с увлечением занимался наглядной агитацией, украшая территорию и корпуса больницы стендами, плакатами, даже барельефами из окрашенного бронзовой краской гипса.

Одновременно он писал картины, сочинял стихи, словом — полностью погрузился в творческую стихию. Доктор Абрамович уже два года собирал рисунки и картины своих (и не только) пациентов. Он частенько заходил в бокс, выделенный для необычного больного. Художник был щедр, так что коллекция Абрамовича изрядно пополнилась за последние несколько недель.

Однажды Юлий Пополудениый (вы же помните, что именно так попросил себя называть Виктор Полупанов, ну так и не будем с ним спорить — человеку лучше знать, какое имя у него подлинное, а какое — наоборот), так вот, Юлий Пополудениый познакомил доктора со своей новой живописной работой.

— Только сначала посмотрите отсюда, — потребовал он, останавливая Дмитрия Ароновича на пороге изолятора. Тот послушно замер. Художник повернул к нему холст размером метр на метр. На холсте была изображена большущая хризантема радужного цвета, висящая в темно-синем космическом пространстве.

— «Женщины — цветы жизни», — торжественно объявил название картины автор. — Подойдите, посмотрите вблизи.

Доктор послушно подошел, присмотрелся. Восхищенно ахнул от неожиданности: каждый лепесток хризантемы представлял собой изображение женского лица. Но восхищение его достигло высшей точки, когда он увидел, что это не просто условные лица.

— Боже мой, — прошептал он благоговейно. — Это же портреты! Вот Евдокия Львовна... А это Маша из приемного покоя... А это Виктория Степановна, рентгенолог... А это Дора Львовна... С ума сойти... То есть, — поспешно поправился он, — это же блестящая работа! Сколько здесь портретов?

— Двадцать восемь, — с готовностью ответил художник. — Не так много на самом деле. Правда хорошо? Только вы пока никому не говорите. Это будет диптих, я закончу к восьмому марта и тогда подарю его нашим дорогам женщинам.

Доктор Абрамович пообещал не говорить, и Виктор-Юлий торжественно пожал ему руку. Казалось, художник вполне оправился от болезни. «Во всяком случае, — осторожно заметил Дмитрий Аронович на очередной пятиминутке, — можно говорить о продолжительной ремиссии».

Через месяц его и вовсе собрались выписывать, но тут вмешался случай, вернувший все в прежнее состояние. Юлий Пополуденный занимал крохотную комнату в коммуналке. После того как милиция отправила художника в психушку, соседи Полупанова немедленно заняли его комнату, считая, что «у нас на недолго не сажают», а родных у Виктора-Юлия не было. Конфликт с оккупантами закончился для художника тем, что ему вновь позвонил Владимир Ильич Ленин и приказал перейти на нелегальное положение, поселившись на железнодорожном вокзале. На вокзале Юлий Пополуденный встал на колени перед памятником В.И. Ленину, установленному в скверике напротив вокзальных ворот.

С памятником этим связана особая история. Поначалу он назывался у местных «Третьим будешь?», поскольку изображал не только Ленина, но и Сталина. Гранитные вожди сидели на гранитной скамье и оживленно, хотя и беззвучно, беседовали. После XXII съезда, после выноса мумии Сталина из Мавзолея и в ту же самую ночь гранитный Сталин исчез. Стало теперь непонятно, к кому обращается оставшийся в полном одиночестве Ленин.

Стоя на коленях, Юлий Пополуденный затянул «Интернационал», но пел он его на мотив церковных песнопений. Вскоре, как и месяц назад, милицейский патруль доставил его в отделение, а из отделения, обнаружив справку о недавней выписке из психушки, наутро — в больницу, с категорическим требованием немедленной госпитализации.

Подробности дальнейших событий мы опустим. Честно говоря, мы эти подробности просто не знаем. Скажем лишь, что стараниями доктора Абрамовича, убедившего администрацию в необходимости продолжить лечение Юлия Пополуденного, тот вернулся в свой бокс-изолятор. И душевное его здоровье довольно быстро пошло на поправку, так что еще через два месяца Юлий Пополуденный оказался единственным пациентом больницы, которого допустили участвовать в концерте художественной самодеятельности, посвященном «Сорок девятой годовщине Великого Октября», — как было сказано в афише, сделанной, как вы понимаете, поэтом и художником Юлием Пополуденным. Вернее, не поэтом и художником. Юлий Пополуденный именовал себя поэзохудожником и демонстрировал при этом мандат, выписанный Соломоном Давидовичем и завизированный Владимиром Ильичем. Ну это так, к слову.

Дмитрий Аронович так и не смог выяснить, кто такой Соломон Давидович. Правда, у него появилось одно подозрение, но Пополуденный отвечал уклончиво, так что доктор узнал только, что у Соломона Давидовича было триста жен и семьсот товарищей. Всех жен звали Надеждами, по номерам. Товарищей звали только по номерам: товарищ номер один, товарищ номер два и семьдесят пять сотых и так далее. Ну это тоже — так, к слову.

Поэзохудожник (назовем его так, коль сам он предпочитал называться именно так) приступил к подготовке, едва доктор Абрамович сообщил ему об участии. По большому секрету он поведал доктору, что решил попробовать себя на актерско-режиссерской стезе.

— Что же вы хотите поставить для концерта? — поинтересовался Дмитрий Аронович — скорее, из вежливости, нежели из действительного интереса.

— Классику, разумеется, — поэзохудожник удивленно воззрился на доктора. — Что же еще? К такой дате? Классику! Ставим сцену из «Ревизора». Только одну сцену, разумеется, мы же не профессионалы. Да и зачем в концерте целый спектакль? Через неделю милости прощу на просмотр.

Просмотр состоялся в актовом зале. С декорациями, в костюмах и даже в гриме. Зритель был один-единственный — доктор Абрамович. Такую избирательность Полупанов-Пополуденный объяснил просто: «Вы свой, вам можно. А остальные, знаете ли, пусть уже в концерте смотрят. Пусть сюрприз будет. Я там кое-что сократил, знаете ли».

Кроме Дмитрия Ароновича в зале, правда, находился еще один человек — некто Иван Иванов, многолетний пациент больницы и одновременно — плотник, столяр, жестянщик, словом — мастер на все руки. Но Иванов, как пояснил Пополудениый громким шепотом, вовсе не публика, он — светооператор. Сказав так, поэзохудожник кивком указал на стоящий в проходе между креслами фильмоскоп. Фильмоскоп был точь-в-точь как у Дмитрия Ароновича в детстве, — коричневый, с толстым тубусом, похожий на модель танка с непропорционально толстой пушкой.

Действительно, мастер на вес руки сидел за фильмоскопом и не сводил глаз с плюшевого темно-синего занавеса, скрывавшего сцену. Рука его нервно поглаживала электроприбор.

Усадив Дмитрия Ароновича в самой середине зала, Пополуденный убежал со словами: «Мне еще гримироваться!»

Прошло