Из Энска в Энск и обратно (рассказы и эссе) - Даниэль Мусеевич Клугер

читатели поэмы, завершающейся этими строками, говорили ее автору: «Вы бы все-таки написали там «коммунизмА», а не коммунизму», а то что ж это за украинизм получается?» Но автор, поэзохудожник Юлий Пополуденный (по паспорту Виктор Иванович Полупанов) кротко, но упрямо отказывался изменять «у» на «а», мотивируя свое нежелание тем, что рифма непременно должна быть точной. Коль сказано «клизму», то, стало быть, «коммунизму». И точка.

И спор прекращался, ибо преодолеть тихую убежденность поэта в собственной правоте было невозможно. Даже и пытаться не стоило.

И читатели, можно сказать, поклонники творчества Юлия Пополуденного, расходились по палатам, огорченно разводя руками.

Почему по палатам? По где же еще могли находиться поклонники самого популярного поэта Энскойобластной психиатрической больницы имени Розы Землячки, как не в палатах? И поэму свою «Наша медсестра» Виктор (он же Юлий) Иванович посвятил главной медсестре Евдокии Львовне Коровиной. Поэт был влюблен в нее с первого дня пребывания своего в больнице. Конечно, он стеснялся ей признаться, а чувства свои доверял исключительно бумаге. Правда, потом публиковал их в стенной газете «За душевное здоровье!», но посвящения оставлял только в тетрадке.

Серьезнее других к его творчеству относился и соответственно выше других оценивал лечащий врач, Дмитрий Аронович Абрамович (кстати, родной брат Эсфири Ароновны Рабинович, матери старого моего друга Александра Рабиновича, но об этом — после). Доктор Абрамович переписывал к себе в общую тетрадку (а потом и во вторую общую тетрадку) все произведения Юлия Пополуденного, подробно комментируя время и место появления оных. Так, например, к стихам, написанным лесенкой, «под Маяковского»:

Но вот по радио

            раздастся громкий клич,

Чтоб, мол,

      лечились все

                   микстурой

                              Монастырского.

И улыбнется ласково Ильич,

Желая нам

          здоровья 

                      богатырского! —

доктор Абрамович приписал: «После заседания кафедры фармакологии, на котором проф. И.Е. Монастырский прочел доклад о свойствах составленной им противовоспалительной микстуры. Стенгазета «Наша санитария», апрель 1967 гола Спросить, кто рассказал В. П. о докладе».

В рукописном собрании сочинений Юлия Пополуденного, занимавшем двенадцать общих тетрадей в дерматиновой обложке, каждая в 96 страниц, «под Маяковского» было много. Но писал он и в другом стиле. Вот, например, стихотворение «Единоборство с Зеленым Змием»:

Не пей вина и пива тоже!

А коль зеленый змий придет.

Ты лучше дай ему по роже -

Пусть трезвости душа нальет!

Отныне, в солнце и ненастье,

Своею песнею свети -

О красоте, труде и счастье,

О верном ленинском пути!

К «Змию» доктор приписал: «Написано на отдельном листке и приклеено к двери наркологического отделения, апрель, 1968. Поинтересоваться у доктора И.В. Сахарова реакцией его пациентов».

Или, скажем, стихотворение коротко называвшееся «Вперед!»:

Наш доктор Кашин облечен не властью -

Доверием, любовью главврача.

Путь осветит к безоблачному счастью

Противогеморройная свеча!

Тут доктор Абрамович поставил три вопросительных и один восклицательный знак, не написав ничего конкретного, вот так: «???!». Дмитрий Аронович и сам потом никак не мог вспомнить, что его настолько удивило. Может быть, фамилия Кашина, который был не врачом, а заместителем главврача по АХЧ, а потому никакого отношения к лечению геморроя иметь не мог.

Сам Виктор Иванович в разговоре с доктором Абрамовичем признавался, что считает время своего пребывания в больнице самым плодотворным периодом. Он называл этот период «Розочкина осень» и скромно добавлял: «Я, конечно, не Пушкин, но ведь и больница моя — не Болдино». Да, он всегда говорил о больнице имени Землячки «моя больница».

Если верить истории болезни, то началось все с рисунков. В один прекрасный день, который на самом деле был прекрасной ночью, и даже не одной ночью, а пятью, на общественных и административных зданиях Энска появились странные, но необыкновенно выразительные плакаты. На них изображены были, со всеми анатомическими подробностями, разносчики инфекций: мухи, малярийные комары, клещи.

Никакое описание не может дать точное представление об этих изображениях. На плакатах красовались не просто анатомические схемы, подобные иллюстрациям в учебнике зоологии. Нет, это были подлинные шедевры. Это были портреты жутких насекомых, с необыкновенно богатой игрой цвета и, что самое главное, с четко выписанной индивидуальностью, характерами — если только воспользоваться человеческими терминами. Так, наверное, мог написать комара или москита Тициан. Или, скажем, Рембрандт. Кроваво-красные глаза гигантских мух, их могучие крылья и мохнатые животы поражали рубенсовской избыточностью и рубенсовским же обилием цветовых оттенков. Жуткие челюсти блох и когти их многочисленных ног восхитили бы поклонников сурового Дюрера. От гигантских чесоточных клещей веяло потусторонним ужасом загадочного Босха.

Мало того: плакаты были снабжены ярко-красными стихотворными пояснениями:

Они нас окружают

И нами управляют.

Займемся немедленно влажной уборкой.

Убьем паразитов спасительной хлоркой!

Поначалу неизвестного поборника санитарного просвещения не нашли. Собственно, поначалу и не искали — решили, что это инициатива здравотдела. Но здравотдел категорически отмежевался от плакатов, а кто-то из ответственных работников горкома вдруг обратил внимание на то, что плакат с призывом убивать паразитов хлоркой, был приклеен к вывеске «Горисполком».

— Хлорку ли они имеют в виду? — зловеще поинтересовался ответственный товарищ, позвонив начальнику Управления охраны общественного порядка. — Или динамит? Может, найдете наконец провокатора?

И милиция тотчас сбилась с ног, разыскивая провокатора.

Наконец по сигналам, поступившим благодаря бдительности редких ночных прохожих, провокатор был вычислен. И когда в пятую ночь, двенадцатого июля тысяча девятьсот шестьдесят шестого года, щуплый невысокий гражданин в белой рубашке и черных брюках, почему-то с красной повязкой на руке, в сандалиях на босу ногу, пугливо озираясь, подошел к зданию горкома партии, здесь его уже ждали. Лейтенант Багровский и старший сержант Мокроусов. Багровский быстро выхватил из-под руки злоумышленника свернутый трубкой плакат, а Мокроусов впечатал провокатора в стену, да так ловко, что непропорционально большая и наголо бритая голова Полупанова при этом оказалась обращенной не к стене, а как раз к Багровскому. Лейтенант же, стоя у двери горкома под светящимся плафоном, с невольным восхищением созерцал изображенного на очередном санитарно-просветительском плакате солитера, похожего на бескрылого дракона. Над драконом вилась кроваво-красная надпись:

Наш стол всегда ласкает взор.

Но все съедает солитёр.

Мы скажем гордо, скажем