Из Энска в Энск и обратно (рассказы и эссе) - Даниэль Мусеевич Клугер

скорее сдать экзамен и вместе с тем был преисполнен гордой уверенности в том, что результат будет хороший. Когда мне объявили, что я не принят, на меня это подействовало как гром с ясного неба...

Надеюсь, приведенных цитат достаточно для того, чтобы понять: Гитлер выстроил свою книгу как внешне бесхитростный рассказ молодого человека о детстве, о первых надеждах и первых неудачах, о жизненных трагедиях — смерти матери и тому подобном. На протяжении нескольких первых глав вы преисполняетесь к ее герою сочувствием и симпатией. А поскольку рассказ идет от первого лица — от «я», вы начинаете непроизвольно примерять все его переживания, его чувства и мысли на себя, его жизненный опыт становится вашим. Таков механизм воздействия подобного рода книг. Давно известно, что читатель легко отождествляет себя с героем произведения, написанного от первого лица. Вы внимательно следите за всеми перипетиями жизни героя — они вам близки. Сколько раз вы сами бывали в подобных ситуациях! Вы симпатизируете ему — почему бы и нет? Талантливый молодой человек, одаренная натура, трепетно относящийся к матери, беззаветно храбрый солдат. Вы чувствуете себя таким же. И...

И вы начинаете сочувствовать уже и его политическим взглядам — ведь они выросли из того же повествования! Чем дальше, тем больше вы начинаете оправдывать эти взгляды — на самом деле убийственные. Потому что герой, выразитель этих взглядов, стал вам близок, пока вы читали привычные переживания «юного А.». И момент превращения сентиментального юноши в монстра, вещающего, словно по наущению самого Князя Тьмы, вы не заметили.

Я не знаю, сам ли Гитлер оказался столь изощренным литератором или его помощники помогли ему, но людоедские, чудовищные взгляды «Майн кампф» были облачены в привычный и любимый наряд европейской литературы — «роман воспитания». Книга будущего фюрера целиком и полностью принадлежит культурной традиции XIX века. Именно в ней формировались десятки миллионов современников Гитлера. Его герой был им знаком и близок.

Признаться ли? Даже я — я, еврей, шестнадцать родственников которого убили поклонники «Майн кампф», во время чтения этого супербестселлера первой половины XX века испытывал симпатию и сочувствие к автору! К Гитлеру!

Что ж говорить о других? Что говорить о временах до, до, до — Нюрнбергских законов, войны, безумия Катастрофы — того запредельного кошмара, который получил академическое, совершенно идиотское название «Холокост» — «Всесожжение», «Гекатомба», стоглавая жертва, приносимая богам? Каким богам? Какая жертва?

Но это разговор на потом, попозже, возможно. В другой раз.

Темное обаяние Гитлера-литератора одним из первых отметил Джордж Оруэлл. В рецензии на первое английское издание его книги Оруэлл написал:

Гитлер не победил бы своих многочисленных соперников, сели бы не обладал магнетизмом, что чувствуется даже в грубом слоге «Майн кампф» и что явно ошеломляет. когда слышишь его речи. Я голов публично заявить, что никогда не был способен испытывать неприязнь к Гитлеру...

И далее:

У него трагическое, несчастное выражение лица, лицо человека, страдающего от невыносимых несправедливостей. Это лишь более мужественное выражение лица распятого Христа, столь часто встречающееся на картинах... Он мученик, жертва, Прометей, прикованный к скале, идущий на смерть герой, который бьется одной рукой в последнем неравном бою...

Если бы он не пришел к власти, если бы не стал канцлером, а остался всего лишь автором «романа воспитания», озаглавленного «Майн кампф», его, наверное, можно было бы назвать последним романтиком Европы. Даже этаким Дон Кихотом XX века — немецкого разлива.

Он — квинтэссенция европейского романтизма, той самой культуры, которой я восхищался едва ли не всю жизнь.

Культуры, которая превратила Европу в огромное еврейские кладбище.

С табличками, на которых начертаны имена исчезнувших.

Таким был урок, впервые полученный мною в немецком городе Нюрнберге.

И потом, сидя в нюрнбергском уличном кафе на старой площади Уншлитплатц, недалеко от старинных «Новых ворот», осмысливая полученный урок, вспомнил я неожиданно о книге, из которой впервые узнал название этой площади, а в силу все той же прихотливости мысли понял вдруг, что мой нюрнбергский урок еще не закончен.

Ибо именно в этом городе, на этой площади случилось явление миру странного человека, чья судьба стала предметом многих исследований и многих глубокомысленных рассуждений.

И может быть, в ней, этой судьбе, отразились и причины появления полированных латунных табличек.

* * *

В 1828 году на нюрнбергской площади Уншлитплатц появился странный человек. Это был юноша, очень худой и бледный, одетый в причудливые лохмотья. Внимание прохожих он привлек своей походкой — юноша шел, покачиваясь, словно ребенок, недавно научившийся ходить, — и испуганным выражением лица. Его остановил полицейский, которому он показался подозрительным, но оказалось, что пришелец не умеет говорить! В участке, куда его отвели, юноша радостно оживился, увидев бумагу и перо, и знаками попросил позволить что-то написать. После этого старательно вывел: «Каспар Хаузер», — и лишился чувств.

Так произошло явление в мир человека, загадка которого до сих пор считается одним из самых волнующих событий того времени. «Дело Хаузера», включавшее запротоколированные свидетельства официальных лиц, экспертов и просто очевидцев, говорят, составило почти полсотни томов. «Говорят» — потому что архив, в котором оно хранилось, сгорел в годы Второй мировой войны.

Научившись говорить (этому немало стараний приложил известный педагог и философ Г. Даумер, в доме которого найденыш жил какое-то время), юноша поведал историю странную и таинственную. Оказывается, Хаузер, сколько помнил себя, жил в тесной лесной землянке. Некто, прикрывавший лицо капюшоном плаща, время от времени навещал его, кормил, а однажды, водя рукой юноши, научил писать имя. После этого незнакомец вывел его на дорогу, ведущую к Нюрнбергу и, как рассказывал Каспар Хаузер, подтолкнул в нужную сторону. Сделав несколько шагов, юноша остановился и оглянулся. Но неизвестный опекун исчез.

Странным и страшным оказался и финал короткой жизни. Спустя пять лет после того, как Каспар Хаузер пришел в Нюрнберг, он был убит при обстоятельствах не менее таинственных, нежели его появление. В 1832 году Каспар Хаузер переехал в город Ансбах, где вдруг исчез во время бала, данного его очередным опекуном. Его нашли в саду, и грудь его была пробита кинжалом. Убийца, нанесший удар прямо в сердце, найден не был.

Одна за другой возникали самые невероятные версии происхождения юноши. Так, по одной из них, Каспар якобы был сыном баденского герцога: младенца похитили и упрятали представители боковой ветви правящего рода, претендовавшей на баденский трон. Эта версия приобретала особый блеск, оттого что престолонаследник приходился внуком самому Бонапарту. Убийство же приобретало черты политического: устранение нежелательного