Из Энска в Энск и обратно (рассказы и эссе) - Даниэль Мусеевич Клугер

— Да я верю, верю, — поспешно сказал доктор, тоже понизив голос. — Только — знаете что? — он приобнял поэзохудожника-режиссера за талию и повлек к выходу из актового зала. — Это серьезная работа, она неуместна в таком концерте. Мне кажется, ее стоит еще отшлифовать, подработать, подчистить кое-где.

Полупанов задумался.

— Вы думаете? — спросил он озабоченно. — Что ж, возможно. Да-да, возможно... — Он оглянулся на сцену, закрытую занавесом. — Наверное, вы правы... Вот, занавес стоило бы украсить особенным образом. Портретами, иллюстрациями. И хорошо бы подумать, кого Гоголь на самом деле вывел под видом Добчинского. С Бобчинским все понятно, а вот Добчинский...

— Именно. Именно! — подхватил Дмитрий Аронович, мечтая лишь о том, чтобы этот неподражаемый спектакль больше никто не увидел. — Давайте лучше отложим эту работу до весны — скажем, к первомайским праздникам. А пока вы что-нибудь другое покажете. Хорошо?

Поэзохудожник, в конце концов, согласился. И даже довольно легко. Только оговорил, что выступить ему позволено.

Доктор осторожно согласился, внутренне сжавшись.

— Маяковского можно? — спросил поэт Юлий Пополуденный. — Горлана, главаря?

— Маяковского? — доктор попытался найти подвох в этом предложении, но, не найдя ничего такого, кивнул. — Маяковского можно. А что именно?

— «Левый марш»! — ответил Полупанов.

— Давайте «Левый марш», — сказал доктор Абрамович.

С тем и расстались.

И ведь что удивительно: спроси кто-нибудь тогда доктора Абрамовича, что особенного, что опасного усмотрел он в режиссерском новаторстве больного Полупанова, он бы не ответил. Но вот, что называется, нутром (или, как тот же Пушкин писал, «брюхом») чувствовал он в этой постановке какой-то подвох, который не довел бы до добра ни Полупанова, ни его лечащего врача, ни в конечном счете ни в чем таком не замешанный коллектив психбольницы им. Розы Землячки.

Больше предварительный просмотр для доктора Абрамовича не устраивали, так что об участии поэзохудожника в концерте вспомнил он непосредственно перед концертом. Шевельнулось в его душе легкое беспокойство, но тут же и улеглось.

И действительно. Поначалу все шло вполне традиционно. Роковая красавица Женя Касаткина, уже не в обольстительном наряде Натальи Гончаровой, а в строгом черном платье пела романсы: «Калитку», «Я ехала домой», «Черную шаль». Арик, техник из АХЧ, играл на гитаре, сначала аккомпанируя Марии Владимировне, а затем себе; он исполнил с добрый десяток песен входившего в моду у продвинутой молодежи Булата Окуджавы. Интерны, Саша и Миша, показали несколько юмористических миниатюр о студентах и экзаменах.

А потом...

— Владимир Маяковский. «Левый марш». Читает Юлий Пополудениый, художник-оформитель областной клинической больницы имени Розы Землячки, — объявила ведущая концерта, сестра-хозяйка Вероника Корсунская.

Пополудениый вышел, громко печатая шаг, держа руки по швам и негромко, но слышно командуя самому себе под левую ногу: «Р-раз!.. Р-раз!..» Дойдя до середины, он развернулся к залу и, выбросив вверх правый кулак, начал читать:

— Рраз... Раззззворрррачивайтесь в марше!.. Словесной не место кляузе!.. Тише, орррраторы!.. — Пополуденный предостерегающе поднял руку. — Ваше слово, товвварищ Маузер! — Тут чтец сделал небольшую паузу, а затем сказал другим, уже обычным тоном:

— Слово представляется товарищу Маузеру! — и сделал приглашающий жест в кулису.

На сцене появился некто странный. Видимо, так действительно должен был выглядеть оживший пистолет маузер размером с человека. Лицо нового участника концерта скрывала большая картонная труба, выкрашенная темно-серой краской. Правую руку скрывал такой же картонный и серый «спусковой крючок» с «магазином». Левую руку поддерживало некое сооружение, долженствующее изображать прицельную планку

Весь наряд был изготовлен весьма старательно и с тем вниманием к мелким деталям, которыми отличались все произведения Юлия Пополуденного.

Дальнейшее действие шло под сдавленные смешки зрителей, которые ничего с собой поделать не могли, но и смеяться во весь голос опасались, — тема-то серьезная, героико-революционная. Юлий Пополуденный читал звенящим голосом чеканные строки Маяковского, а товарищ Маузер на трибуне иллюстрировал их жестами.

Закончив читать и с удовольствием раскланявшись под аплодисменты, Пополуденный все тем же звонким голосом сказал:

— Разрешите, товарищи, вам представить! В роли товарища Маузера сегодня впервые выступил на сцене товарищ Василий Иванович Чапаев! Ура, товарищи! — И сам зааплодировал.

Зал это заявление принял как шутку. Вновь раздались смешки, а затем все дружно захлопали.

Товарищ Маузер снял картонную шапку, изображавшую огромный пистолетный ствол, и все увидели раскрасневшееся лицо плотника Ивана Иванова. Как и художник Пополуденный, плотник Иванов был пациентом больницы. Правда, в отличие от Пополуденного, разрешения свободного выхода за пределы территории Иван Иванович не имел. Страдал он потерей памяти, а кроме того, была у больного старческая деменция.

Что же до того, кем именно представил своего товарища Пополуденный, то понятным оно стало на следующий день. Причем первым узнал обо всем лечащий врач обоих артистов Дмитрий Аронович Абрамович.

Едва дождавшись, чтобы после общего обхода доктор пришел в его бокс-изолятор, Пополуденный спросил, едва не подпрыгивая от нетерпения:

— Ну? Теперь вы поняли, кто у вас ящики сбивает? Нет, неслучайно получил я секретное задание от Соломона Давыдовича!

— Какое задание? — поинтересовался доктор.

— Найти героя Гражданской войны Василия Ивановича Чапаева, незаконно удерживающегося в энской психиатрической больнице имени Розы Землячки! — четко ответил поэзохудожник. — Вот шифровка, я вам сейчас покажу. Вы же наш, меня предупредили, что с вами я могу быть откровенным.

Тут доктор Абрамович вспомнил о концерте.

— Вы имеете в виду Иванова? — уточнил он.

— Иванов! Скажете тоже, — фыркнул презрительно поэзохудожник. — Ну, то есть он себя так называл. Вынужденно. Ведь агенты белогвардейцев да и скрытые троцкистско-зиновьевские агенты непременно отравили бы его. Дали бы ему яд под видом лекарства. Но я его убедил. Я показал ему вот эту шифровку, и он согласился с тем, что пора в конце концов раскрыться. Сбросить маску. Признаться народу! Народ нуждается в героях! В живых героях! В героях, которые поведут наш народ в светлое будущее! Под красными знаменами! С транспарантами и лозунгами! Верхом на лихих конях! Да вот, читайте, тут же все сказано. — И возбужденный поэзохудожник протянул доктору половинку листа бумаги в клеточку. В каждой клеточке стояла циферка или буковка, причем написаны они были разными цветами. — Ну, вы этот шифр знаете, но, пожалуйста, расшифровку потом непременно сожгите.

Доктор пообещал, а про себя подумал обреченно: «Похоже, у нас секретный ночной телеграф работает непрерывно.