Что такое Барселона - Дарья А. Гаврилова

студия; вот в тот бар они ходили с подругами из института… В моей голове тоже всплывают воспоминания из моих двадцати лет и первой Барселоны, а также из первого городского лета в роли местной жительницы. У меня был друг из Парижа Мариус, тонкий и нежный. По субботам мы с Мариусом садились на электричку и ехали к морю, а вечером шли на Хоакин Коста. Мариус, юноша почти прозрачный, любил самую простую испанскую харчевню La Parra, где спокойно съедал два бифштекса и килограмм картофеля. А затем мы шли в бар «Библиотека», где работал влюбленный в Мариуса сосед по квартире, и пили коктейли и о чем-то сплетничали. После лета в Барселоне Мариус уехал в Париж, затем в Бельгию и пропал совсем.

Но я тоже, как и все люди на Хоакин Коста, начала улыбаться. Раваль, конечно, проблемный район. И Меричель подтверждает, что абсолютно все слухи про Раваль правда: здесь есть наркоквартиры, и они опасны; здесь слишком много туристов и очень шумно. Но все-таки Раваль – не про опасность и не маргинальность, он про жизнь.

Раваль – это рыночная торговка с абонементом в лучший оперный театр города.

Глава 3

Эшампле, модернизм и Антони Гауди

Когда внутри города есть Старый город, это автоматически означает, что есть и новый. В Барселоне это разделение очень важно; даже сегодня старожилы порой употребляют фразу «новая Барселона», имея в виду Эшампле (Eixample), гигантский, благородный, красивый дистрикт, захватывающий так много земли и определяющий современную Барселону не меньше Готического квартала.

Сегодня, конечно, Эшампле уже не считывается как новый, это вполне себе ретро, буржуазное, красивое, немного парижское. В красивых домах конца XIX – начала XX веков еще сохранились романтичные и своенравные старые лифты – с двойными затворками и деревянными дверцами, которые обязательно нужно аккуратно закрыть, иначе лифт никуда не поедет. В домах классического Эшампле потолки по 3–4 метра, элегантные балконы с решетками из кованого железа и лепнина с природными мотивами. Здесь очень приятно жить, но что важнее – без Эшампле не было бы той Барселоны, что сегодня так влюбляет в себя.

Период планировки и строительства Эшампле, середина XIX – начало XX века, это одновременно и период расцвета Барселоны и Каталонии, период бурления политических и творческих идей и время, сформировавшее город, в котором мы сегодня с таким удовольствием попиваем винишко на солнышке. В истории Барселоны было три времени бурного развития, расцвета и строительства. Первый XIV веке, когда столица Арагонской короны Барселона была центром средиземноморской торговли и купалась в деньгах, именно тогда был построен практически весь исторический центр, все три великих готических собора Барселоны и крепостная стена. Второй – бум индустрии, экономический рост и строительство Эшампле. Наконец, третий – это конец XX – начало нашего века, Олимпиада-92 и модернизация Барселоны; впрочем, о нем речь позднее.

Сейчас – черед Эшампле и Барселоны XIX века, богатейшего города Испании с процветающей индустрией, где живут лучшие художники страны, жители сходят с ума по горячему шоколаду и красиво уложенным усам, а архитекторы сражаются между собой за право определять культурное будущее нации.

Великое индустриальное расширение

Как я уже упоминала ранее, если посмотреть на спутниковую карту Барселоны, очертания старой крепостной стены на ней до сих пор видны очень четко. И вдруг вокруг этого насыщенного средневекового переплетения улиц образуется система – улицы становятся шире и, будто начерченные по линейке, пересекаются под прямым углом, формируя идеальные квадраты. Внутри каждого квадрата – дом, тоже идеально выверенный по размеру, не меньше и не больше своих соседей. Этот идеальный порядок и есть «новая» Барселона XIX века.

Само слово Eixample на каталонском означает «расширение»; название иностранному уху кажется странным и смешным – ну что это, право, такое? «В каком районе ты живешь?» – «Я живу в Расширении!» Кажется, что название сохранилось исключительно из безалаберности, что барселонцы просто поленились придумать имя более звучное. Тем не менее мало что для жителей Барселоны XIX века звучало бы более значимо, чем «расширение»; к тому моменту, когда оно началось, жители города внутри средневековых крепостных стен ждали и жаждали расширения, как второго пришествия.

Когда Фелипе V в 1714 году взял Барселону штурмом и построил в ней гигантскую цитадель, право на крепостные стены и на строительство вне их пределов перешло Мадриду. Только военное ведомство Центральной Испании имело право решать, что и где будет строиться вокруг Барселоны. Тем не менее первый испанский король из династии Бурбонов Фелипе V также впервые в истории разрешил Каталонии торговать с американскими колониями империи. До 1714 года и бесповоротного падения Барселоны торговать с Америкой могли только кастильцы[41].

Представители Центральной Испании, впрочем, не были заинтересованы в строительстве успешных предприятий и дальнейших инвестициях «американского» богатства: аристократия в Мадриде, Севилье и Кадисе вывозила из колоний сумасшедшие денежные суммы, которые незамедлительно спускала на мраморные дворцы, роскошных лошадей, художников, любовниц, празднества и сады. Эта политика подарила Испании и миру Веласкеса, Эль Греко и Франсиско Гойю, музей Прадо, весь Мадрид целиком, его парк Ретиро и монументальный Севильский кафедральный собор, но деньги при этом в Испании исчезали мгновенно, как вода сквозь песок. Никаких практических плодов – таких, как развитие технологий, науки или процветающий бизнес, – они после себя не оставили.

Каталонцы выбрали совсем другой подход. Их собственная аристократия переехала в Кастилию еще в пятнадцатом веке, после династического брака между принцем Арагонским Фердинандом и принцессой Кастилии Изабеллой. После завоевания Барселоны первым королем Бурбоном аристократии в Каталонии почти не осталось (по крайней мере, своей аристократии – изредка здесь строили резиденции представители мадридского двора). Поэтому из Каталонии в Америку, получив на то монаршее разрешение, поехали крепкие ремесленники.

Так совпало, что XVIII и XIX века были временем индустриальной революции в Европе; крепкие каталонские ремесленники запрыгнули на этот поезд. Из уезжавших в Америку барселонцев возвращались, да и просто выживали далеко не все, но те, кто возвращался, заработанные на хлопке, сахаре, кофе и шоколаде деньги вкладывали заново. Медленно, поколение за поколением, состояние «новых каталонцев» росло. К середине XIX века Каталония стала индустриальной столицей всей Испании – ни один из других регионов королевства, за исключением Страны Басков, не присоединился к мировому тренду на мануфактуры и производство. В Барселоне появилась целая прослойка ультрабогатых людей, сделавших состояние на торговле с колониями и индустриальном производстве; в обиходе их называли indianos, «индейцы», потому что состояние их происходило из Латинской Америки, тогда известной