Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен - Наталия Петровна Таньшина

д’Энен, моих дочерей и господина де Лалли, который числился «английским пленным». Он был очень заинтересован не утрачивать этого статуса, чтобы сохранить пенсию в 300 фунтов стерлингов, которую ему выплачивало за это английское правительство, уж не знаю почему.

В Париже я встретилась с госпожой де Беранже. Она жила в том же доме, где у нас была квартира. В Брюсселе я виделась с ней каждый день, когда она жила у своего отца, графа де Ланнуа. Тот был сенатором, и, когда он отправлялся заседать в Париж, дочь его сопровождала. Госпожа де Беранже, госпожа де Левис и госпожа де Дюрас были три жрицы храма, в котором обожествляли господина де Шатобриана. Он позволял этим трем дамам окружать себя лестью, любовью и восхищением столь преувеличенным, что зрелище это казалось мне прямо-таки смехотворным. Ревнуя друг к другу при видимости близкой дружбы, они все три не упускали случая взаимно очернить друг друга в глазах божества, которое на редкость охотно поглощало их фимиам.

Мое пребывание в Париже дало двум из них, госпоже де Дюрас и госпоже де Беранже, повод надеяться, что я соглашусь докладывать каждой о том, какие милости великий человек оказывает другой. Но от меня они никаких откровенностей не дождались.

Госпожа де Дюрас однажды утром нашла меня за чтением книги, которую мне одолжил господин де Нарбонн. Это было самое первое сочинение господина де Шатобриана, написанное по возвращении его из Америки, в духе крайне революционных и безбожных идей. Он его опубликовал в Англии в очень малом количестве экземпляров, а впоследствии сделал все возможное, чтобы их разыскать и сжечь. В Париже с этой книгой не были знакомы, и тот экземпляр, который я читала, был, возможно, единственным привезенным туда. Госпожа де Дюрас, узнав, что именно я читаю, набросилась на меня, как львица, чтобы вырвать у меня книгу. Но я села сверху, и она не смогла отобрать ее силой. Тогда моя бедная подруга кинулась к моим коленям и со слезами заклинала меня дать ей этот том. Я устояла перед ее просьбами, и она ушла от меня в ярости и отчаянии. Сцена была прямо как в мелодраме.

Еще одно прочитанное мною сочинение оказалось тоже весьма любопытным и интересным. Это были «Мемуары» госпожи де Ларошжаклен{181}. Она доверила свою рукопись господину де Талейрану для передачи Наполеону, желавшему ее прочитать. Из какого-то недоверия к герцогу де Рови-го, бывшему тогда министром полиции, господин де Талейран не пожелал выпускать из рук оригинал рукописи и сам надиктовал ее текст секретарю; именно эту копию, которая была отдана Императору и на которой тот сделал примечания карандашом, он мне и дал почитать. Там можно было видеть где подчеркнутые места, где восклицательные знаки на полях, где пометки «хорошо!», «прекрасно!», «превосходно!», «О! Герой Ариосто!» и пр. Легко можно себе представить, что государю пришла на ум строка «Если бы я не был Цезарем…». Не могу передать, с каким интересом я это читала.

Мой дорогой Юмбер уехал во Флоренцию. Этот отъезд, пролог долгой разлуки, был для меня очень чувствителен. В ваших руках, дорогой Эй-мар, находятся триста пятьдесят писем, которые он мне написал за свою короткую жизнь. Я была ему столь же другом, сколь и матерью. Его отъезд причинил мне боль, которая заново усиливалась от каждого его письма. Потому я очень хотела сразу же вернуться в Брюссель. Но мой муж находил уместным не покидать Париж до разрешения Императрицы от бремени, которого ожидали со дня на день.

Однажды вечером меня пригласили на спектакль, который давали в Тюильри в небольшой галерее, где был устроен театр. Публика собралась в гостиной Императрицы. Император подошел прямо ко мне. С чрезвычайной доброжелательностью он заговорил сначала о моем сыне, потом воскликнул, как нравится ему простота моего платья, мой хороший вкус, мой достойный вид, — это всё вызвало большое удивление нескольких дам в бриллиантах, которые задавались вопросом, кто бы могла быть эта новенькая. В галерее меня поместили на скамью совсем рядом с Императором. Прекрасные актеры играли «Адвоката Патлена»{182}. Пьеса, очень комичная, чрезвычайно позабавила Наполеона. Он хохотал. Присутствие великого человека не помешало мне делать то же самое. Это очень ему понравилось, как он потом сказал, насмехаясь над дамами, которые посчитали себя обязанными сохранять серьезный вид.

Приглашение на этот спектакль почиталось за большую милость. Там было не более пятидесяти дам.

VI

Наконец, вечером 19 марта, у Императрицы начались схватки. Госпожа де Тразеньи, бывшая в этот момент в Париже, отправилась в Тюильри и провела ночь со всеми дежурными, высшими сановниками и прочими. Наутро, около 8 или 9 часов, я побежала к ней на улицу Гренель, это было в двух шагах от нас. Господин де Ла Тур дю Пен и я беседовали с господином де Тразеньи, который перед тем ходил в Тюильри узнать новости, когда приехала его жена; мы немедленно набросились на нее с расспросами. Она сама была беременна и очень устала. Она нам рассказала, что Император вошел в гостиную для дежурных, где находилась она со своими сослуживицами, и сказал им: «Дамы, вы можете на два-три часа пойти к себе. В родах у Императрицы наступил перерыв. Она уснула, и Дюбуа говорит, что она родит только около полудня». После этих слов все разошлись. Госпожа де Тразеньи уже успела отцепить накидку — она была в придворном платье, — когда раздался первый пушечный выстрел от Дома инвалидов. Она немедленно сбежала опять по лестнице и села в свой экипаж. Мы вышли на улицу. Все экипажи остановились. Торговцы у дверей своих лавок, жители в окнах — все считали выстрелы. Было слышно вполголоса: «Три, четыре, пять и т. д.». После каждого выстрела проходило около минуты. После двадцатого наступило глубокое молчание. Но при двадцать первом выстреле раздались стихийные, непосредственные крики: «Да здравствует Император!» Через несколько мгновений мы стали свидетелями несчастного случая с Виктором Самбюи, лошадь которого упала на повороте к улице Иллерен-Бертен. Он был первым пажом, и ему было поручено отвезти в Сенат весть о рождении Римского короля{183} — миссия, которая должна была принести ему 10000 франков ренты. Проезжая по Королевскому мосту, он увидел, что улица Бак запружена народом, и решил, что лучше будет ехать в объезд. При падении он сильно ушибся, но сознания не потерял и смог сказать, чтобы его посадили обратно на лошадь. Потом он выпил рюмку о-де-ви и снова пустился в галоп, догоняя