Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен - Наталия Петровна Таньшина

Император любил, чтобы каждый занимался своим делом, и не преминул безжалостно посмеяться над архиепископским проектом вторжения. В результате господин де Прадт меня возненавидел. Он говорил об этом господину де Талейрану, который, со своей стороны, посмеялся и над ним, и над его идеей насчет моего шпионства. Эти шутки продолжались все четыре дня, пока князь и вице-электор — мне кажется, такой титул был присвоен господину де Талейрану{184} — заседал в коллегии. Это привело архиепископа в еще большее отчаяние и окончательно озлобило его не только против меня, что мне было довольно безразлично, но также и против моего мужа. Он с большим пылом стал нам вредить, и я думаю, что не ошибусь, приписав усилиям господина де Прадта и генерального комиссара полиции Бельмара смещение господина де Ла Тур дю Пена с поста префекта. Как бы то ни было, оба они могли быть тому причиной. Бельмару, который был генеральным комиссаром полиции в соседних бельгийских департаментах, несмотря на все его попытки, так и не удавалось включить департамент Диль в свою юрисдикцию. С архиепископом у него было полное согласие насчет ареста священников, не поддерживающих правительство и отказывающихся признавать конкордат. Многие из них уже были помещены в темницы замка Ам. Рассказывали, что как-то Бельмар требовал от архиепископа выдать некоторых священников, укрывающихся в его епархии. Тот отвечал: «Вы хотите восемь? Я вам выдам сорок пять!» Глава этих священников по имени Стевенс, их советчик и опора, скрывался в департаменте Диль, где, надо признать, господин де Ла Тур дю Пен не слишком активно его разыскивал. Он бы, впрочем, не преминул этим заняться, если бы счел, что таков его долг; но ему представлялось, что такие преследования скорее могут повредить правительству, чем быть ему полезны.

II

В середине весны 1812 года через нас начали проходить войска, направлявшиеся в Германию. Несколько полков молодой гвардии прибыли в Брюссель и встали там на постой, а другие только проследовали через город на почтовых. Поступали указания собрать у фермеров подводы, запряженные каждая четверкой лошадей. Иногда приказ приходил только утром, и надо было к вечеру того же дня собрать восемьдесят — сто подвод с запасом фуража на два дня. Жандармы скакали во все стороны галопом, чтобы оповестить фермеров, а те, будучи вынуждены оставить свои плуги и полевые работы, были очень недовольны. Но кто посмел бы сопротивляться? Никому, от Байонны до Гамбурга, и мысли такой не пришло бы. Мы несколько раз устраивали плотное угощение для офицеров, которые прибывали в 10 часов вечера, а в полночь должны были уже снова ехать. Нет сомнения, что очень мало кому из тех храбрых вояк суждено было уцелеть в этой роковой кампании.

Мы не были готовы к мысли, что французская армия может пойти на Москву. Так, когда господин де Ла Тур дю Пен, съездив на несколько дней в Париж, привез оттуда красивую карту Германии, Польши и России, мы удивились тому, что картограф Лапи добавил на полях небольшой квадратик, на котором располагалась Москва. Карта не доходила до меридиана этого города, и, когда мы ее прикрепили к обоям в гостиной и все стали ее рассматривать, каждый не преминул высказаться, что это совершенно излишняя предусмотрительность со стороны географа. Это было предсказание!

Во время этой короткой отлучки моего мужа мне представился случай осуществить одно внезапно принятое решение; в жизни мне такое удавалось не раз. Однажды утром, еще до завтрака, вошел бледный и взволнованный советник префектуры, временно замещавший префекта. Он держал в руках три или четыре приказа о назначении подпоручиков и аудиторов. В их числе, среди прочих, были и приказы на обоих де Роби-ано: младший назначался подпоручиком в полк, отправляющийся в действующую армию, а его старший брат — аудитором. Подпоручик был женат и имел двоих маленьких детей. Какое горе для этой семьи! Не теряя ни минуты, я определила, что буду делать. Я побежала к матери братьев Робиано, сообщила ей эту ужасную новость и сказала: «Сейчас 9 часов; поезжайте в полдень в Париж вместе с вашей невесткой. Найдите там господина де Ла Тур дю Пена. Пусть ваш старший сын едет с вами и примет назначение поручиком в армию, чтобы его брат остался дома». Бедная женщина уже сорок лет не выезжала из Брюсселя. Молодая госпожа де Робиано согласилась с моим мнением, и в полдень обе они пустились в путь. Они добились того, чтобы отец двоих мальчиков остался с семьей. Эти бедные женщины часто потом благодарили меня за ту решимость, на которую я их сподвигла.

В последние месяцы того же года молодой де Лидекерке неотступно ухаживал за моей старшей дочерью Шарлоттой. Ей тогда было шестнадцать лет, она была очень рослая и имела очень достойный вид, хоть и не была красива. Это была «благородная девица» в полном смысле слова. Ее ум, одновременно живой и рассудительный, ее способность к пониманию, ее память опережали ту материнскую заинтересованность, с которой я посвящала себя ее воспитанию. Хотя она была уже весьма образованна, страсть к учению владела ею до того, что приходилось отбирать у нее книги и не давать зажигать свет по ночам, а то бы она до рассвета всё читала или писала. Однако ее нельзя было упрекнуть ни в каком педантстве или претенциозности. Она была веселой и оригинальной, но не насмешницей. Достоинства ее сердца еще превосходили достоинства разума. Милосердная, как велит религия, готовая услужить всем, она не упускала никакого случая быть полезной. Ее манеры были столь любезны и очаровательны, что на нее не обижались за ее превосходство.

Молодой Лидекерке, движимый влечением сердца, к которому примешивался и некоторый расчет, понял, что мадемуазель де Ла Тур дю Пен, с ее личными достоинствами, именем и связями, пусть и не имеющая состояния, больше подойдет ему, чем какая-нибудь добрая бельгийка, богатая и никому не известная. Он заявил своим родителям, что никогда не женится ни на ком, кроме моей дочери. Его отец выдвинул кое-какие возражения. Но его мать, в надежде на то, что политической карьере ее сына будет способствовать брак, выводящий его за пределы родного края, добилась от своего мужа согласия. В первый день 1813 года в 10 часов утра мне доложили о приходе госпожи де Лидекерке. Она просила руки моей дочери для своего