Оправдание черновиков - Георгий Викторович Адамович

время войны. – Известный итальянский поэт, прозаик, драматург и политик авантюрного склада Габриеле д’Аннунцио (1863–1938) выступал за вступление Италии в Первую мировую войну, в годы войны командовал звеном самолетов-бомбардировщиков, в 1919 году возглавил отряд добровольцев, в нарушение мирного договора захвативший далматинский город Риека.

В дни Кронштадтского восстания он составил прокламацию, – больше для собственного развлечения, чем для реальных целей. – Об этом – иначе, но и подробнее, – вспоминал товарищ Адамовича по “Цеху поэтов” Георгий Иванов:

“Однажды Гумилев прочел мне прокламацию, лично им написанную. Это было в кронштадтские дни. Прокламация призывала рабочих поддержать восставших матросов, говорилось в ней что-то о «Гришке Распутине» и «Гришке Зиновьеве». Написана она была довольно витиевато, но Гумилев находил, что это как раз язык, «доступный рабочим массам». Я поспорил с ним немного, потом спросил:

– Как же ты так свою рукопись отдаешь? Хоть бы на машинке переписал. Ведь мало ли куда она может попасть.

– Не беспокойся, размножат на ротаторе, а рукопись вернут мне. У нас это дело хорошо поставлено.

Месяца через два, придя к Гумилеву, я застал его кабинет весь разрытым. Бумаги навалены на полу, книги вынуты из шкафов. Он в этих грудах рукописей и книг искал чего-то. «Помнишь ту прокламацию? Рукопись мне вернули. Сунул куда-то, куда – не помню. И вот не могу найти. Пустяк, конечно, но досадно. И куда я мог ее деть?»

Он порылся еще, потом махнул рукой, улыбнулся: «Черт с ней! Если придут с обыском, вряд ли найдут в этом хламе. Раньше все мои черновики придется перечитать. Терпения не хватит».

«Терпения», по-видимому, хватило. «Сочинял прокламации, призывавшие к свержению советской власти…»” (Иванов Г. В. Китайские тени: мемуарная проза / сост., предисл., коммент. С. Федякина. М.: Редакция Елены Шубиной; АСТ, 2013. С. 506–507).

Лето 1921 года. Разгромленная, опустошенная петербургская квартира: то продано, это пошло на дрова… Я жил вместе с Георгием Ивановым. – Георгий Адамович поселился в пустой квартире своей тетки, вдовы миллионера-англичанина, Веры Белэй (ул. Почтамтская, д. 20, кв. 7). Вместе с ним поселились Г. В. Иванов и И. В. Одоевцева, недавно поженившиеся.

…свое поэтическое завещание. – Имеется в виду стихотворение Гумилева “Память”. Оно было написано ранее, в 1919 году, но опубликовано в 1921-м, в журнале “Вестник литературы” (№ 4–5) под названием “Души”.

Пожалуй, моя жизнь не удалась… – Ср. у Георгия Иванова: “В сущности, я – неудачник” (Иванов Г. В. Китайские тени: мемуарная проза / сост., предисл., коммент. С. Федякина. М.: Редакция Елены Шубиной; АСТ, 2013. С. 645).

…стихи молодого поэта, Чуковского, сына критика. – Николай Корнеевич Чуковский (1904–1965), сын критика, литературоведа и детского писателя Корнея Ивановича Чуковского (наст. имя Корнейчуков Николай Васильевич, 1882–1969).

– Знаете, “Шатер” задержан. / У Гумилева есть сборник стихов “Шатер”. Как раз в это время печаталось его второе издание. – Первое издание: Гумилев Н. Шатер: Стихи 1918 г. Севастополь: Издание Цеха поэтов, 1921. На это издание Адамович написал рецензию (см.: Альманах Цеха поэтов. Кн. 2. Пг., 1921. С. 69–71). Второе издание: Гумилев Н. Шатер: Стихи. Ревель: Библиофил, 1922. Эта книга вышла уже после гибели поэта. Несколько иначе – и подробней – рассказана история ареста Гумилева в заметке, написанной несколько раньше:

“Было это в августе 1921 года, – но как давно! Будто солдатам на войне, месяцы нам теперь насчитываются за годы. Не то чтобы события стирались или тускнели в памяти. Нет, как в бинокль с обратной стороны – все совершенно ясно и отчетливо, но удалено на огромное расстояние.

Утром мне позвонили из «Всемирной литературы».

– Знаете, «Колчан» задержан в типографии… Вероятно, недоразумение какое-нибудь.

«Колчан» – название одной из ранних книг Гумилева. Тогда как раз печаталось второе ее издание. Сначала я не понял, о чем мне сообщают, подумал, что действительно речь идет о типографских или цензурных неурядицах. И только по интонации, по какой-то дрожи в голосе, по ударению на словах «задержан» я догадался, в чем дело. Тогда в городе к этому условному телефонному языку все были привычны и понимали его с полуслова. Да и не сложные велись разговоры, все говорили равнодушно и как будто невзначай: «знаете, скоро, кажется, будет тепло», – знали, что по слухам ожидаются перемены. Если кто-либо внезапно «заболевал» – понимали, что больница находится на Гороховой или Шпалерной.

Как только распространилась весть, что «Колчан» задержан, начались хлопоты о его скорейшем освобождении. Ездили по властям, большим и малым, телеграфировали Горькому, который тогда находился в Москве. Но никто не предполагал, что конец будет такой быстрый и роковой. Хлопотали, не думая о расстреле – не было к нему никаких оснований. Даже и по чекистской мерке не было.

В эти дни скончался Александр Блок. Мы толковали между собой: знает ли «Колчан» в тюрьме о смерти поэта, как подействовало на него это известие.

Гумилев раз или два прислал из заключения записку. Просил какие-то мелочи, Евангелие и, кажется, Гомера. Но читать ему пришлось недолго.

Как все это было давно.

Удивительно, что ранняя насильственная смерть дала толчок к расширению поэтической славы Гумилева. Никогда при жизни Гумилева его книги не имели большого распространения. Никогда Гумилев не был популярен. В стихах его все единогласно признавали большие достоинства, но считали их холодными, искусственными. Гумилев имел учеников, последователей, но проникнуть в «широкую публику» ему не давали, и, по-видимому, он этим тяготился. Он хотел известности громкой, влияния неограниченного. И вот это совершается сейчас – может быть, не в тех размерах, как Гумилев мечтал, но совершается. Имя Гумилева стало славным. Стихи его читаются не одними литературными специалистами или поэтами: их читает «рядовой читатель» и приучается любить эти стихи, мужественные, умные, стройные, благородные, человечные – в лучшем смысле слова” (Адамович Г. Литературная неделя: Памяти Гумилева // Иллюстрированная Россия. 1929. 17 августа. № 34 (223). С. 12). Слухи о “хлопотах”, вызванные смертью Гумилева, Адамович вспоминает в газетном очерке 1931 г.: “Чем или кем он был для большевистской власти? Поэтиком, рядовым «культурным работником», ценимым лишь в салонах и кружках, подозрительным во всех отношениях, кичившимся даже на допросе своей верностью тому, чему он был всю жизнь верен… Горький будто бы телеграфировал Ленину, прося вмешательства. Ленин, вероятно, впервые слышал имя Гумилева – если только действительно Горький с ним по этому делу говорил, – Ленин будто бы написал два слова петербургским чекистам. История темная. Как не раз уж бывало в подобных случаях, распоряжение об отмене приговора пришло «слишком поздно». Не то почту не разобрали вовремя, не то телеграф, как назло, в этот день не работал… Гумилев был расстрелян” (Адамович Г. Памяти Гумилева (к десятилетию со дня смерти) // Последние новости.