Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов

не умолкал несколько дней – каждое ток-шоу на радио в Штатах желало знать мое мнение. А какое тут может быть мнение, кроме того, что это ужасная трагедия. И что еще я мог сказать, кроме того, что при каждом грандиозном рискованном начинании трагедии неизбежны – и все же работа должна продолжаться.

155. Почести

Если добиться в жизни чего-нибудь повыше уровня бездомного пьянчуги, то невозможно не получить какую-нибудь награду. В ходе своих ораторских приключений я побывал на множестве конвенций, и практически везде людям вручают награды – некоторым (как мне кажется) просто в благодарность за согласие уйти в отставку.

Даже в фантастике награды неуклонно множатся. Есть «Хьюго» (и число категорий все возрастает) и «Небьюла». К тому же появились награды в честь покойных суперзвезд фантастики – в честь Джона Кэмпбелла, Филипа Дика, Теда Старджона и так далее. Возможно, когда-нибудь будет и премия Айзека Азимова[104].

Естественно, я получил множество наград (и получил бы еще больше, если бы согласился путешествовать). Некоторые из них незначительные, и самая незначительная, но тем не менее замечательная, – красивая табличка с надписью: «Айзеку Азимову, любимому развратнику». За такое стоит получить награду, правда?

Еще я коллекционирую дипломы; у меня есть не только заслуженная докторская степень, висящая в рамочке на стене, но и четырнадцать почетных докторских степеней, хранящихся в сундуке.

У меня никогда не было своей академической мантии (я отказывался приходить на выпускные церемонии), поэтому в каждом учебном заведении, где я выступал перед выпускниками, мне ее предоставляли на время вместе с академической шапочкой с кисточкой. Но когда я получал почетную степень в Колумбийском, мне разрешили оставить мантию. Какая радость! Теперь у меня есть своя.

Но стоило надеть ее в первый же раз для другого выступления, как во время церемонии пошел дождь – впервые при таких обстоятельствах на моей памяти. Пришлось выступать под зонтиком, чтобы спасти драгоценную мантию.

И больше я ее ни разу не надевал, потому что уже староват для того, чтобы два часа сидеть на солнцепеке и смотреть, как сотням выпускников выдают дипломы, только чтобы затем произнести двадцатиминутную речь.

Есть почести, которые не имеют никакого отношения к моим достижениям – я их получил просто из-за того, где родился, или из-за обстоятельств моего детства.

Так, когда поступили предложения превратить остров Эллис в музей, чтобы воздать должное иммигрантам тех времен, когда остров еще служил Золотой дверью в Землю Обетованную, журнал Life решил найти тех, кто действительно на нем побывал. То есть стариков, потому что Эллис закрыли десятки лет назад.

И одним из этих стариков оказался я. 28 июля 1982 года меня отвезли в нижнюю часть Манхэттена (причем под проливным ливнем) и переправили на пароме на Эллис. Я ступил туда впервые с 1923 года, когда прибыл в Штаты и на радостях заболел корью. Здания пребывали в полнейшем аварийном состоянии, и меня сфотографировали, пока я угрюмо сидел в одном из них.

Фотографию напечатали в Life, и все, кто ее видел, спрашивали:

– Почему ты в резиновых сапогах?

А я отвечал:

– Потому что шел дождь. Почему еще-то?

Через пару лет мне вручили какую-то медаль за то, что А) я был иммигрантом и Б) достиг чего-то, благодаря чему Штаты не слишком пожалели о решении меня впустить. В великолепный солнечный день я прибыл в Бэттери-парке с десятками других знаменитых иммигрантов. Выступал мэр Эд Кох (я и сам трижды объявлял его в качестве докладчика в «Угощении по-голландски»), кто-то спел «Знамя, усыпанное звездами», и в свое время вызвали меня, чтобы вручить награду.

Пожалуй, моя самая удивительная награда – когда мое имя выбили на каменной плите, лежащей на тропинке в Бруклинском ботаническом саду. Я, конечно, такой не один. Всю тропинку вымостили плитами с именами знаменитостей бруклинского происхождения. (Например, там есть имя Мэй Уэст[105].)

Когда мне сказали, что добавят и мое имя, я ответил, что родился не в Бруклине. Мне сказали, достаточно того, что я рос в Бруклине с трех лет и учился в местных общественных школах. И 8 июня 1986-го мы с Джанет отправились в Ботанический сад. Когда такси высадило нас у Гранд-Арми-плаза, мы обнаружили, что все перекрыто для мероприятия (оно было куда масштабнее, чем я ожидал), и такси бы не пропустили, если бы меня не узнал один полицейский.

Мы с Джанет прошли по тропинке, прочитали все имена и встретили разных знаменитостей. Меня попросили сказать пару слов, но истинной звездой был актер Дэнни Кэй, которым я всегда восхищался и с которым тогда встретился в первый и последний раз. Он прозвал меня «пейсами» (это «бакенбарды» на идише) и произнес очаровательную речь.

Но выглядел он нездоровым и действительно скончался 3 марта 1987 года, всего спустя девять месяцев, в семьдесят четыре года.

156. Русские родственники

Я, конечно, знал, что у меня есть русские родственники. У отца было три брата и несколько сестер, кто-то был и у матери. Предположительно, у них родились дети и так далее. Но никакой связи лично я с ними не поддерживал.

В первые годы в Штатах родители время от времени получали письма из России, но мне не читали и ничего о них не рассказывали. (А мне, если честно, было неинтересно.) В результате я вырос, зная только ближайших родственников – отца, мать, сестру и брата, что меня вполне устраивало. Еще были сводный брат матери с женой и сыном, но мы о них почти не слышали.

После войны я почему-то считал самим собой разумеющимся, что, скорее всего, ни один мой родственник не выжил. Те, что вступили в армию, наверняка среди миллионов павших в боях. Те, что оказались на оккупированной территории, наверняка среди миллионов, погубленных жестокостью нацистов.

Только когда мои первые автобиографические книги попали в Советский Союз, я узнал, что родственники еще живы, – вернее, они узнали обо мне.

Конечно, я много лет был популярным фантастом в Советском Союзе (наверное, не помешало иметь «ов» в фамилии), и наверняка люди с такой же фамилией или их супруги подозревали, что я могу быть их родственником.

Но «Asimov» – не такая уж редкая фамилия в Узбекистане в Центральной Азии, где пишется (на кириллице) через «с». В Белоруссии, где я родился, она пишется через «з», но отец, когда прибыл в Штаты, ошибся в написании. Судя по одной только фамилии, белорусы не могли бы понять, родственник я им или нет. Однажды я