Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов

человека, чтобы справиться, не разорился ли я. (Вообще-то нет. Я еще помнил рыночный крах 1929-го, и мой брокер Роберт Уорник – славный малый – отлично уяснил, что я имею дело только с облигациями – никаких акций. Я не хотел сорвать большой куш, рискуя многое потерять. В результате обвал рынка не стоил мне ни пенни.)

Первой позвонила Робин, и я ее успокоил, но потом понял, что, хотя куда больше ее заботит мое благополучие, не может ее не беспокоить и вопрос наследства. Второй позвонила Дженнифер, и ей-то о наследстве волноваться не приходилось. Она беспокоилась только обо мне, и меня это очень тронуло. Я, конечно, успокоил и ее.

5 марта 1989-го Дженнифер сказала, что уходит из Doubleday, чтобы помогать в семейном бизнесе своего отца. Далее мной занималась еще более молодая девушка по имени Джилл Робертс – как и Дженнифер, усердная, трудолюбивая, абсолютно надежная и очень интеллигентная.

К примеру…

В конце 1989-го подготовили специальное ограниченное издание моего нового романа «Немезида» («Nemesis»). Я должен был подписать все 500 выпущенных экземпляров. Они индивидуально упаковывались, а затем складывались в большие коробки по десять штук. Каждую книгу нумеровали и убирали в соответствующие упаковки, и только когда все это проделали, кто-то заметил, что я их так и не подписал.

Мне позвонили рано утром, и каждую большую коробку, каждую маленькую упаковку вскрыли, я подписал каждую книгу, затем их убрали обратно в маленькие упаковки и затем в большие коробки. Я просидел там все утро, ставя подписи. Но это было не в тягость, потому что Джилл построила процесс так эффективно, что книги поступали мне одна за другой. Я только расписывался, пока она открывала коробки, закрывала упаковки и делала все остальное столь оперативно, что мы не пропустили ни одной книги. Замечательный пример эффективности.

Между тем я и сам подавал прекрасный пример, даже не подозревая об этом. Обычно автор, которого по вине издательства заставляют заниматься чем-то неприятным, дает волю эмоциям и портит настроение всем вокруг, особенно если это престарелый почтенный автор, знающий, что ему все сойдет с рук.

Но ко мне это не относится. Во-первых, я не капризен (по крайней мере, в рамках разумного). А во-вторых, я только ставил подписи, а все самое сложное досталось Джилл, поэтому мне ничто не мешало проводить время с удовольствием, отпуская шутки и распевая песни. К комнате, где сидел я, стекались со всего Doubleday (так мне потом рассказывали), чтобы глянуть одним глазком на эдакую аномалию – довольного писателя.

Закончив, Джилл и еще пара сотрудников настояли на том, чтобы угостить меня обедом, хотя я их и заверил, что это ни к чему. Удивительно, как теперь, когда я старый и безобидный, надо мной хлопочут молодые девушки. Где же все они были, когда я мог коварно воспользоваться их симпатией?

154. Интервью

Ни одному писателю не избежать интервью. Газеты и журналы ненасытны, и чем известнее я становился, тем чаще у меня брали интервью. Даже когда я еще преподавал в школе медицины в самом начале своей необычной писательской карьеры, в Boston Herald вышло интервью со мной на восемь полос, где меня назвали «профессором Бостонского университета».

Я тогда усердно боролся за сохранение своего академического звания, и мои враги в администрации тут же ухватились за заголовок, доказывая, будто я пользуюсь положением с целью раскрутки.

Отбиться не составило труда. Заголовок придумал не я, а в самом интервью не содержится даже намеков на самовосхваление. Кроме того, я согласился на него по просьбе президента Американского химического общества, хотевшего немного прорекламировать предстоящий съезд. В качестве доказательства я привел переписку, а также слегка прикинулся святошей, напомнив о необходимости помогать профессиональному сообществу. Администрация в замешательстве отступила.

Лучшее интервью со мной в печати вышло на страницах The New Tork Times Book Review 3 августа 1969-го, за день до смерти моего отца.

Еще у меня часто брали интервью на телевидении. Два самых удачных (в том смысле, что больше всего понравились мне) – с Эдвином Ньюманом в 1987-м и с Биллом Мойерсом в 1988-м.

В обоих случаях интервью продлилось час, и ведущий ограничивался только вопросами, позволяя больше говорить мне. Может показаться, что именно в этом и заключается задача интервьюера, но, к сожалению, немногие из них это понимают. Обычно ведущий отчаянно состязается с гостем, отчаянно стремясь доказать свою эрудицию. Мне мериться интеллектом не интересно, поэтому я бы в таких случаях предпочел остаться дома и послушать монолог ведущего.

Однажды интервьюер поддакивал каждому моему слову, хотя, возможно, так он просто показывал, что слышит меня. На съемках я этого почти не замечал, но, когда позже посмотрел интервью по телевизору, пришел в ярость. Его постоянные «м-м» и «угу» заглушали меня и превращали мою речь в кашу.

Кстати, и с Эдом Ньюманом, и с Биллом Мойерсом я не знал заранее, о чем меня спросят. Не было ни репетиций, ни подготовки. Я просто сидел, слушал вопросы и отвечал. Я давно занимаюсь публичными выступлениями и доходчиво высказываю свое мнение (отточенное в бесчисленных статьях), подготовка мне не требуется, поэтому я говорю легче и красноречивей, когда не разжевываю вопрос про себя вплоть до того, пока не потеряется весь вкус.

Еще бывают телефонные интервью. Когда появилось телевидение, радио потеряло былые позиции и лишилось многих звезд.

Зато возник новый формат радио-ток-шоу. Их ведущие постоянно брали интервью по телефону, а поскольку я не путешествую, то соглашаюсь на них без возражений. Иначе меня не услышат в Детройте, Тампе или Сан-Антонио.

Естественно, просьбы об интервью приходят пачками. Стоит выйти моему роману или важной нехудожественной книге, как на меня обрушивается множество звонков с просьбой об интервью.

Иногда об интервью просят, потому что происходит что-то важное в науке или научной фантастике. Когда на поверхности Марса высадились зонды «Викинг», меня засыпали вопросами, суть которых сводилась к тому, что, раз на Марсе не нашли жизнь, все это ерунда и только перевод денег, правда же, доктор Азимов? И каждый раз я терпеливо объяснял огромную ценность научных знаний о Марсе, даже если на нем нет жизни.

Это достигло пика после 28 января 1986-го, когда вскоре после запуска взорвался шаттл «Челленджер» и погибли семь астронавтов. До меня новости дошли, когда я вошел в клуб «Юнион», чтобы провести обед «Угощения по-голладнски». Кто-то принес радио, чтобы слушать последние сводки, и, прямо вам скажу, эта встреча выдалась печальной.

Но я уже знал, что начнется дальше. Мой телефон