Жизни голоса. Опыт о близости - Ханс Ульрих Гумбрехт

несоответствия между объективной функцией анонимных формальных механизмов и нашим субъективным впечатлением контингентности к их мощному совпадению, составляет общую черту мистических тел, а не только тех, которые возникают при подпевании. Историческим свидетельством служат печально известные танцевальные марафоны 1920‑х годов, нередко доводившие участников до смерти от изнеможения.

*

Ни одно из выработанных нами до сих пор концептуальных предложений: ни различие между певческими и разговорными голосами; ни анализ импульса, который заставляет нас подпевать; ни описание рождаемых им мистических тел – не объясняет, почему при подпевании нам часто удается артикулировать слова, предложения и тексты на языках, которыми мы не владеем, с идеальным, почти как у носителей, произношением. Главным сюрпризом нашего приключения на «Маракане» стал гладкий рио-де-жанейрский выговор, приобретенный голосами моих жены и дочери. Точно так же я изумляюсь всякий раз, когда, придя на игру с участием моего любимого немецкого футбольного клуба «Боруссия» (Дортмунд), слышу, как почти тридцать тысяч заядлых фанатов, перекрывая звуковую систему стадиона, с завидным британским акцентом исполняют «You’ll Never Walk Alone» – гимн, позаимствованный у клуба «Ливерпуль», хотя большинство из них, вероятно, никогда не изучали английский. Эта поразительная способность отнюдь не является чем-то исключительным для больших толп на спортивных мероприятиях. В устах моих внуков-подростков иностранные языки лучше всего звучат тогда, когда они подпевают последним хитам популярной музыки, а разговорная итальянская речь многих оперных певцов, умеющих придать ариям из классического репертуара восхитительное итальянское звучание, неизменно выдает их родной язык.

Похоже, фонетика иностранных языков перестает быть проблемой тогда, когда мы прекращаем использовать свой голос как средство артикуляции смысла. Мои жена и дочь понятия не имели о значении слов, которые они распевали вместе с фанатами «Фламенго». Мои внуки ассоциируют английские тексты своих любимых хитов скорее с настроениями, для которых у них нет слов, чем с конкретными смыслами. Оперные певцы же бесконечно больше пекутся о качестве своих голосов, чем о драме, разворачивающейся в либретто. Когда мы дистанцируемся от значений, звуки и каденции наших родных языков повседневного общения, как правило, перестают задействоваться и, соответственно, влиять на произношение, как это нередко случается в ситуациях прагматических, когда мы, например, заказываем ужин, делаем политическое заявление или отваживаемся рассказать анекдот на неродном языке. Из-за отсутствия привычного лингвистического поведения, где голос всегда выступает инструментом содержания, которое необходимо высказать, зеркальные нейроны могут взять на себя функцию преобладающего импульса к производству звука. Посредством наших голосов они копируют то, что мы физически слышим, одновременно с нашим собственным пением – и независимо от какого бы то ни было смысла. Другие факторы, например стремление к гармонии между теми голосами, которые мы слышим, и нашими собственными, тоже могут играть здесь роль. Но прежде всего наше произношение на иностранных и незнакомых языках оказывается тем лучше, чем оно дальше от мыслей, намерений и значений.

*

Подпевание звукам отдельных голосов ощущается совсем иначе, нежели превращение в часть поющего коллективного тела. Как я уже упоминал, в популярной музыке есть несколько голосов, в основном из прошлого, которые неизменно вдохновляют меня присоединиться к ним. За исключением одного концерта Адель в Калифорнии – я сидел на дешевом месте, электронный билет на которое удалось приобрести в первые минуты продаж, – свои любимейшие голоса я слышал только в записи. Не могу, однако, сказать, чтобы воспринимал эту опосредованную дистанцию как недостаток, поскольку физическое воздействие записанных голосов на наши тела едва ли так уж отличается от воздействия голосов, поющих здесь и сейчас (не говоря уже о технических устройствах, придающих записанным голосам впечатление максимальной физической близости). Мои любимые популярные голоса и песни, хотя я слышал их сотни раз, неизменно вызывают у меня ощущение мурашек.

Моя первоначальная реакция – порыв начать подпевать – похожа на ту, которую вызывает поющая толпа, а быть может, даже сильнее. Первое различие проистекает, похоже, из того факта, что, в отличие от голосов коллективных тел, индивидуальные голоса обычно демонстрируют гендерную окраску. Но хотя среди моих любимых исполнителей женщин больше, чем мужчин, я не обнаруживаю никакого явного предпочтения в пользу той или иной группы, когда дело касается желания присоединить мой голос к их голосам. Тональная дистанция, отделяющая большинство женских голосов от моего, никогда не мешает мне подпевать им. Вопреки первоначальному подозрению, пол не является важным измерением для реакций на отдельные певческие голоса.

Зависит ли моя реакция (желание подпевать) от того, вижу ли я изображения Эдит Пиаф, Элвиса Пресли и Уитни Хьюстон, исполняющих ту или иную песню? Я уже говорил, что нахожу Уитни Хьюстон исключительно красивой в ее концертных записях и фильмах. Если, однако, я в порядке эксперимента закрою глаза, напевая «I Will Always Love You» под звуки ее голоса, моя реакция останется такой же. Легким способом описать это впечатление было бы сказать, что тот тип мистического тела, который возникает при подпевании отдельно взятому голосу, складывается исключительно из двух задействованных голосов. Однако одновременная слуховая и певческая активность слушателя создает структурную асимметрию между его голосом и тем, которому он подражает, поскольку тот голос, которому он подражает, не сопровождается самонаблюдением, тогда как все участники коллективно поющего тела проходят через одинаковое множество движений. Нам следует учитывать это структурное расхождение между мистическими телами как коллективным собранием и как взаимодействием отдельных голосов при попытке исследовать их различные функции.

С этой очевидной асимметрией, отделяющей певческие голоса (обычно в записи) от более сложной телесной вовлеченности слушателей, которые им подражают, я связываю возникающее у слушателя отчетливое впечатление, пожалуй, даже желание полного растворения в другом голосе. Активация голоса слушателя может быть физическим условием и лазейкой для этого чувства захлестнутости чужими голосами, но спектр физического резонанса, ощущаемый слушателем, гораздо шире. Достаточно ли сильны эти эффекты, чтобы вызвать у слушателя желание или иллюзию перевоплощения в другое тело, возможно, даже превращения в другого человека, не только в физическом смысле? Подобные культурно-теоретические вопросы всегда тяготеют к выбору наиболее радикального ответа. По моему опыту, однако, было бы преувеличением утверждать, будто подпевание отдельным известным голосам погружает нас в фантазии о полной смене собственной личности. Нам приятно на время позволить унести себя куда-то далеко, но обратный путь к собственной повседневной жизни и идентичности остается открытым.

В 2006 году австрийское правительство пригласило меня прочесть одну из публичных лекций по случаю празднования 250-летия Моцарта в Вене, и тщеславие не позволило мне отказаться, как следовало бы по причине простой некомпетентности. Вдобавок, когда я уже направлялся из гостиницы в Альбертину, прекрасное место в центре города, где предстояло выступать, мне еще и пришла в голову неудачная идея послушать в наушниках «Me and Bobby McGee» в исполнении Дженис Джоплин. Как всегда, я совершенно растворился в ее голосе, после чего мне трудно было сосредоточиться на разговоре с принимающей стороной и, главное, на вступительной части лекции. Проблема заключалась не в поглощенности музыкальным миром, весьма далеким от моцартовского, и не в иллюзорном самоотождествлении с Дженис Джоплин. Дело было скорее в том, что еще некоторое время после того, как я закончил слушать песню, я ощущал необычайную открытость в своем восприятии здания Альбертины и аудитории, перед которой я выступал, открытость, отрицательно сказавшуюся на моей интеллектуально-риторической сосредоточенности. Состояние обращенности к миру, сопровождающееся всевозможными, не только физическими проявлениями резонанса на разных уровнях и потенциальной рассеянностью, – вот что я обычно испытываю после столкновения с отдельными сильными певческими голосами.

Таким образом, если те