Жизни голоса. Опыт о близости - Ханс Ульрих Гумбрехт

Этот кажущийся неоднородным подход, который охватывает гипотезы об эволюции, интерпретации основополагающих текстов и об истории культуры, и есть мой способ рассмотрения взаимосвязи между историей и человеческим голосом в порядке упражнения в осмыслении онтологической и эпистемологической прерывности, характерной для узла голоса. На мой взгляд, этот отказ от эпистемологической однородности открывает нам широкий спектр и глубокий кладезь релевантных мнений, понятий и потенциальных аргументов без единой точки сборки, спектр и кладезь идей, которые я нахожу столь же стоящими, сколь и сложными для выражения. Разумеется, в конечном итоге три эти части призваны продемонстрировать нечто большее, чем просто мой личный способ работы с онтологической и эпистемологической прерывностью. В сущности, в этой главе я стремлюсь представить многогранную историю следов и мотивов, восходящих к мыслителям прошлого, которые обращались к затрагивающему всех нас общему разрыву между телесным и духовным измерениями нашей жизни, видя в нем постоянный вызов и уделяя особое внимание различным явлениям, связанным с человеческим голосом. Размышлять об этом разрыве – один из способов жить с ним, но видимых решений вытекающие отсюда проблемы не имеют.

*

В вопросе эволюционного различия между голосами млекопитающих и человеческим голосом я в основном опираюсь на эссе приматолога Юлии Фишер, в котором особенно вдохновляюще сочетаются научные знания и ряд гипотез о ранней культурной истории22. В самом начале Фишер подчеркивает широкий спектр анатомических и физиологических особенностей, общих для звукопроизводящих органов приматов и человека. Это сходство соответствует некоторым функциям, которые выполняются и голосами приматов, и голосами людей. И те и другие создают пространственные отношения удаленности и близости, закладывая основу того, что я описал как экзистенциальные пространства; и те и другие сигнализируют об изменениях гормонального статуса и, соответственно, играют незаменимую роль в спаривании и размножении; и те и другие воспринимаются как индикаторы разной степени индивидуальной телесной силы и эмоциональных состояний, причем последняя возможность нередко вызывает ошибочные интерпретации, согласно которым голоса животных якобы артикулируют речь (в действительности здесь мы имеем дело с теми плохо поддающимися концептуализации звуками, на которые указывают слова наподобие «плач» или «крик»). Но и приматам, и людям голоса помогают также распознавать отдельные тела внутри собственного вида (по оценкам социологов, без особых усилий и подготовки мы в норме способны различать около сотни голосов).

Вопреки, однако, существующей в эволюционных исследованиях традиции Фишер, – присоединяясь, по-видимому, к современной тенденции в своей области, – подчеркивает функциональные различия в когнитивном поведении приматов и людей, не обязательно интерпретируя их как признак человеческого превосходства. Таким образом, точкой сборки в ее наблюдениях, касающихся языка как сугубо человеческого поведения, оказывается его независимость от непосредственного восприятия, то есть независимость языка и сознания как замкнутых систем, а не какие-либо конкретные достижения, которые мы с ними связываем.

Во-первых, языковые «сигналы» передают информацию, причем каждый язык обладает собственным семантическим полем, позволяющим обрабатывать восприятие мира; отношения между языковыми сигналами и внешними объектами их референции произвольны, то есть артикулированное посредством языка (пропозициональное содержание) остается темпорально и пространственно независимым от объектов референции; языки обладают синтаксисом как различными наборами внутренних правил для сцепления сигналов, посредством которых можно создавать и выражать бесконечное множество пропозициональных содержаний, – хотя не существует единой общей модели, порождающей разные формы синтаксиса; наконец, формы и способы использования своих языков люди передают каждому последующему поколению путем социализации и обучения – вместо того чтобы полагаться на язык как на нечто наследуемое.

Хотя этот перечень критериев не содержит никаких сюрпризов для читателя, обладающего базовыми познаниями в лингвистике, независимость языка от непосредственного восприятия окружающей среды и от реакций на нее указывает, как потенциальный общий знаменатель, на определенную степень дифференциации в артикуляции языковых сигналов, которой не достигают звуки, издаваемые приматами, и, соответственно, на способность умышленно использовать такую дифференциацию. Это объясняет, почему решающее для развития устной речи анатомическое и физиологическое отличие людей от приматов должно заключаться в связях между теми частями человеческого мозга, которые управляют преднамеренными телодвижениями в целом, и особыми нейронами, функционирующими как в голосовом аппарате, так и в языке (органе). У различных видов приматов эта специфическая связь отсутствует, и потому они не способны использовать свои органы для речи в том же смысле, что и люди.

Поскольку функциональный эквивалент человеческому контролю над речевыми органами существует у приматов в случае с движениями рук, эволюционисты предполагают, что нашему голосовому языку мог предшествовать «языковой» уровень, основанный на жестах рук у приматов (а также у людей). Против этой гипотезы говорит наблюдение, что мануальные жесты приматов никогда не удовлетворяли критериям, связываемым с языком в специфическом смысле. Поскольку не было сделано каких-либо анатомических или физиологических открытий, которые объясняли бы эту функциональную ограниченность мануальной жестикуляции приматов, их дистанция по отношению к статусу языка стала отправной точкой для спекуляций. Почему приматы так и не выработали язык жестов, если их мозг в принципе способен обеспечить достаточную дифференциацию мануальных сигналов? Фишер отвечает на этот вопрос, предполагая отсутствие у приматов «теории духа» (Theorie des Geistes), то есть неспособность приписывать «знания, намерения или желания» другим представителям своего вида и даже, вероятно, самим себе. Очевидно, что по своему статусу это утверждение никогда не выйдет за рамки правдоподобной гипотезы.

Таким образом, на уровне эмпирических фактов единственное эволюционное различие, которое можно связать с возникновением языка, действительно относится к уже упомянутой особой взаимосвязи между человеческим голосом и мозгом. Это подталкивает к предположению о возникновении того, что мы называем человеческим разумом или человеческим сознанием, в результате использования голоса, а не каких-либо других органов. Очевидное отсутствие соответствующих свидетельств делает невозможной какую бы то ни было основу для исторического нарратива, который описывал бы появление языка в результате умышленного использования голосов, а также неразрывность развития языка и развития разума. Но если функция человеческих голосов по отношению к языку – наша лучшая и, в сущности, единственная догадка для объяснения развития человеческого разума, то для интеллектуального и экзистенциального осмысления и «проработки» онтологического разрыва между нашим разумом и нашим телом голос опять-таки предстает привилегированным объектом референции.

Хотя сделанный Фишер акцент на разнице между обезьяньим и человеческим мозгом в их отношении к голосовому аппарату я воспринял как научное подтверждение и даже поощрение моего экзистенциально мотивированного внимания к голосу, истинный интеллектуальный вызов работы современных приматологов связан с таким подходом к когнитивной деятельности, который менее сосредоточен на разуме, и с попыткой описать функции жизни животных, недоступные антропоцентрическому взгляду. Потенциальные последствия этой новой ориентации в понимании специфики «человеческой ситуации» кажутся безграничными. Пока что – и в рамках этой книги – они заставляют меня осознать, что размышления о человеческой ситуации в традиционном ключе разрыва между разумом и телом вскоре могут превратиться в признак интеллектуальной инерции, – и я готов пойти на этот риск.

Таким образом, хотя эта глава, посвященная голосам в истории, не подхватывает все новейшие исследовательские и концептуальные тренды, в ней я пересматриваю и пытаюсь развить некоторые классические взгляды на голосовые измерения нашего существования. Поэтому, обращаясь к эволюции, я счел целесообразным рассмотреть особую сосредоточенность на голосе, которую демонстрирует Чарльз Дарвин в трактате «О выражении эмоций у человека и животных» (1872)23. В сравнении с позицией современных приматологов меня поразил дарвиновский вариант непрерывной эволюционной преемственности на разных уровнях наблюдения и рефлексии. По Дарвину, эта преемственность включает в себя преднамеренный контроль над вокальными органами, который, как мы увидели, в современной приматологии выступает решающей точкой разрыва между животными и людьми. Не располагая никакими исследовательски обоснованными знаниями о связях между мозгом и голосовым аппаратом людей и других животных, Дарвин упоминает об этом потенциальном эволюционном пороге лишь мимоходом и в лучшем случае как о разнице в степени. В отношении