Жизни голоса. Опыт о близости - Ханс Ульрих Гумбрехт

произношением – английского стихотворения и начальных куплетов гимна недружественной Франции. Во-вторых, вопреки упомянутой биографической традиции голос Бисмарка, доносящийся из-под густого шумового слоя, производимого техническим устройством, звучит ясно, но уж точно не неприятно и тем более не удручающе. И все-таки, хотя этот акустический отпечаток из прошлого мог бы сделать образ Бисмарка более симпатичным, мое воображаемое акустическое представление, как и в случае с голосом Юлия Цезаря, осталось неизменным. Но почему адаптация подобных воображаемых представлений к шаткому свидетельству цитаты Светония, опирающейся на другую цитату, или к более вескому свидетельству звукозаписи вообще должна что-то значить? Улучшит ли более точная осведомленность о голосах Цезаря и Бисмарка наше понимание той роли, которую каждый из них играл в своем мире? Поможет ли такое знание лучше понять эти миры в целом? Почему историческая правда голосов должна нас заботить?

Это и есть философский или, точнее, эпистемологический и онтологический вопрос, который проведет нас через эту главу. Принадлежат ли голоса, особенно голоса в их физической индивидуальности, к феноменам, важным для того типа мышления, который мы именуем историческим? Чтобы дать предварительный ответ, я, не углубляясь в ведущиеся теоретиками истории сложнейшие споры о понятии, лежащем в основе их дисциплины, выделю главные импликации этого вопроса в его общем интеллектуально-академическом использовании. С момента зарождения на рубеже XVIII–XIX веков так называемого исторического мировоззрения мы предполагаем, что нет явлений, которые избегали бы более быстрых или более медленных изменений под воздействием времени; среди таких изменений «историческими» мы считаем те, которые можно описать и, таким образом, имплицитно объяснить только при помощи нарративов; такие нарративы мы преимущественно ассоциируем с человеческими действиями и поведением; и обычно мы ожидаем, что исторические нарративы будут содержать этапы, которые кажутся необратимыми и, соединяясь, рождают эффект сюжетоподобной убедительности, хотя философски концептуализировать такие ожидания нелегко.

Если, смотря с этой точки зрения, сосредоточиться на телесной составляющей внутри узла голоса, то прошлое должно было бы, конечно, оставить соответствующие слышимые следы, которые, таким образом, казались бы плохо совместимыми с историей (и не только потому, что самые ранние из имеющихся звукозаписей относятся к концу XIX века). В то же время кажется маловероятным, чтобы отдельные проявления того, что Ролан Барт включал в понятия grain de la voix и géno-voix, вообще укладывались в некую нарративную траекторию. В основе этого предположения лежит самоочевидная предпосылка, что необратимые преобразования человеческого тела происходят исключительно в рамках эволюции, а не в рамках истории. На онтологическую основу этого эпистемологического различия указывает Гегель в пятой части «Феноменологии духа»19. Если Мировой Дух выступает, по его мнению, посредником между жизнью как принципом и отдельными человеческими действиями, учреждая уровень, который сообщает действиям в их временно́й последовательности всеобъемлющий фон регулярности и даже логики, то между жизнью вообще и отдельными человеческими телами такого посредствующего уровня не существует. У онтологически далекой от Духа человеческой жизни как телесной природы, говорит Гегель, «нет истории; из своего всеобщего – из жизни – она непосредственно ниспадает в единичность наличного бытия, и соединенные в этой действительности моменты простой определенности и единичной жизненности порождают становление (Werden) лишь как случайное движение, в котором каждый из них деятелен по своей части»20. Иными словами, хотя органы отдельных человеческих тел постоянно изменяются во времени, которое в остальном является историческим, эти изменения лишены всеохватной динамики и направленности, связываемых в философии Гегеля с Духом как посредствующей силой и с «историей».

До тех пор пока мы отделяем голос как орган человеческого тела от измерения смыслов, которые он может выражать, необратимые изменения в основном принадлежат измерению эволюции, тогда как различия между состояниями отдельных голосов и отдельными голосовыми моментами составляют сферу разнообразия внутри (в остальном) исторического времени. Как только мы заново включаем в наши рассуждения смысл (или пропозициональное содержание), голос восстанавливает связь с историей, поскольку смыслы почти всегда возникают из человеческих действий, описывают их и предвосхищают. Поэтому наш вопрос о соотношении голоса и истории вновь сталкивает нас, притом особо сложным образом, с онтологическим (тело и смысл) и эпистемологическим (в данном случае эволюция и история) разрывом, который проходит через узел голоса.

Несмотря на присутствие человеческого голоса в нашей повседневной жизни, при попытке обратиться к нему на концептуальном уровне мы не можем избежать его онтологической и внутренней эпистемологической прерывности или преодолеть ее. А эта двойная разорванность ведет к альтернативным способам осмысления связи между голосом и историей. В принципе, голос можно рассматривать либо как орган в контексте эволюции, либо как средство артикуляции смысла в истории. Ни одна из этих возможностей, однако, не соответствует всей сложности узла голоса. Чтобы воздать ей должное, придется пожертвовать эпистемологической стройностью, которая, в свою очередь, требует исключительной сосредоточенности на каком-нибудь одном из двух измерений (или эволюция, или история), составляющих темпоральность феномена, и отказа от другого. Выбирая в этой главе эпистемологическую (и дискурсивную) нестройность, то есть и эволюцию, и историю, я поступаю так ради создания как можно более многочисленных перспектив и взглядов на узел голоса в его отношении к прошлому. В конце концов, эта книга – попытка расширить существующие различные подходы к феномену человеческого голоса, а не предъявить одно-единственное всеобъемлющее описание с дополняющими частями.

Как будто уже само обоснование выбора в пользу онтологической прерывности, эпистемологической нестройности и дескриптивной сложности в отношении «голосов в истории» не представляет достаточной трудности, мое решение писать одновременно с эволюционной и с исторической точек зрения поднимает еще одну проблему. Рассматривая голос в рамках эволюции, мы в первую очередь должны спросить: существует ли решающее различие и необратимый разрыв между голосами разных животных видов и человеческим голосом? Конкретнее говоря, необходимо ответить на вопрос о том, какие анатомические условия могли позволить человеку выработать язык. Установив эти условия, мы обратимся к определенному времени, времени выработки человеческого языка, которое, строго говоря, принадлежит истории, но от которого не осталось никаких документальных свидетельств. Не совсем ясно, как писать об этом времени, которое, по всей вероятности, было еще и временем развития особой связи между определенными голосовыми функциями, общими для людей и животных, и присущей исключительно человеческому голосу функцией выражения смысла. Мы уже увидели, что некоторые акты использования наших голосов, не связанные с выражением значений, имеют особый культурный статус и что определенные функции человеческого голоса зависят от контраста между его связанными и не связанными со смыслом задачами. Как важнейший пласт человеческого существования, чья ранняя история не оставила документальных следов, происхождение различия между связанными и не связанными со смыслом функциями языка нередко становилось объектом спекуляций и мифологизации, не только в философии Ницше, но и в историях о таких персонажах, как сирены, Орфей или нимфа Эхо.

Что касается культурной истории в обычном смысле этого выражения, нам следует задаться вопросом о том, которая из ее перспектив может пролить свет на узел голоса с его различными аспектами. Институциональная сторона дела, то есть история голоса как средства выражения смысла и соответствующих технологий, уже рассматривалась в книгах и вдохновляющих сборниках статей21. Я же, сохраняя фокус на зерне голоса, сосредоточусь на тех весьма редких ситуациях в прошлом и их условиях, когда объектом интереса становились отдельные голоса с их тембром и отдельно взятыми моментами.

Таким образом, эта глава разворачивается на трех разных дискурсивных уровнях: эволюционного возникновения человеческого голоса как узла, образованного определенными структурами и функциями, на фоне голосов животных; спекуляций и мифологических рассказов о взаимосвязи между различными структурами и функциями человеческого голоса, которые должны были появиться в недокументированную эпоху между эволюцией