Жизни голоса. Опыт о близости - Ханс Ульрих Гумбрехт

href="ch2.xhtml#id94">36 – самом, пожалуй, влиятельном тексте античной риторической традиции. Но если Аристотель подчеркивал существование пределов в приобретении и развитии того, что он считал «врожденным», то Квинтилиан оптимистично указывает на возможности совершенствования индивидуального владения actio и голосом через обучение под руководством других людей. В рамках своей педагогической задачи автор «Наставлений оратору» разрабатывает обширную, подчас даже сбивающую с толку дифференциацию физических свойств голоса. «Даже смело сказать могу, – пишет Квинтилиан, – что и посредственная речь, будучи поддержана всеми силами Действия, произведет в слушателях больше впечатления, нежели самая превосходная, но сего пособия лишенная» (книга XI, глава 3); свою точку зрения он иллюстрирует длинными списками преимущественно положительных предикатов голоса и произношения, таких как «свободный, мужественный, плавный, поводливый, твердый, приятный, чистый, ясный и внятный» или «правильно, ясно, красиво, приятно, пристойно». В конечном счете, однако, это обилие различий лишь иллюстрирует структуру наподобие тех, что мы видим у Аристотеля. Ведь риторические трактаты, поскольку они служили инструментами обучения, могли расходиться во взглядах на наиболее успешные стратегии публичной речи и в степени подробности, однако никогда не обращались к конкретности отдельных голосов. Всякий раз, когда в этих текстах появляются великие ораторы прошлого или настоящего, как это иногда происходит в «Наставлениях» Квинтилиана, они выступают воплощениями, живыми доказательствами или же иллюстрациями общих черт компетентности.

Похоже, внимание к отдельным голосам в дискурсе античной риторики привлекали только те события, которые закончились неудачей. Так, существовал слух, будто Софокл первым из трагиков решил не участвовать в исполнении своих трагедий потому, что голос у него был слишком слабый, а умер он якобы как раз от того, что перенапряг голос бесконечным декламированием текста своей «Антигоны»37. По-настоящему завораживает воспоминание Цицерона о собственной физической форме в юные годы, которая должна была закрыть ему путь к активной ораторской практике с ее физическими тяготами:

Я был тогда очень худ и слаб, с длинною, тонкою шеей; а такая внешность и телосложение считаются очень опасны для жизни, если человек много утомляется и слишком напрягает легкие. И это обстоятельство тем более тревожило тех, кому я был дорог, что говорил я тогда безо всякого ослабления, без разнообразия, на предельной силе голоса и с величайшим напряжением всего тела. Но… я готов был скорее пойти на любую опасность, нежели отречься от желанной ораторской славы38.

Хотя подобные биографические и автобиографические подробности могут вызывать у нас интерес, поскольку предлагают не абстрактную типологию, а конкретные описания, физических различий между отдельными голосами они не затрагивают. Многие читатели Цицерона должны были знать его голос из непосредственного опыта, а те, кто не знал, удовлетворялись, вероятно, знанием о том, что, несмотря на болезненность в юном возрасте, он стал одним из величайших ораторов своего времени. В греко-римской Античности мастерство публичных выступлений пользовалось всеобщим восхищением и служило фокусом интереса к человеческому голосу, описания же индивидуальных голосов здесь не требовались. Как только, однако, становилось возможным предположить или даже принять как должное окончательный успех того или иного оратора, указания на отрицательные свойства его голоса, как мы увидели в тексте Цицерона, иногда превращались в фон, на котором тем ярче выделялись личные достижения.

Один отрывок из третьей песни «Илиады», в котором Одиссей предстает величайшим оратором среди ахейских героев (хотя некоторые его телодвижения кажутся неуместными в качестве элементов actio), наводит на мысль о том, что эта перцептивная модель, возможно, даже предшествовала возникновению риторики как институциональной практики и литературного жанра:

Если же после него выступал Одиссей многоумный,

Встав, он стоял и глаза опускал, устремляя их в землю,

Скиптра в руках не держал вперед иль назад наклоненным,

Но неподвижно, как будто оратором был неискусным;

Можно подумать: не очень умен и чем-то разгневан.

Но лишь пускал из груди могучего голоса звуки, —

Снегу подобно во время бурана слова вылетали;

Тут с Одиссеем никто из людей и равняться не мог бы,

Тут удивлялись ему, на наружность уже не смотрели.

Похожую структуру представления демонстрирует отрывок из Светония о Юлии Цезаре, процитированный в начале этой главы. Читатели знали, что Цезарь, несмотря на свой «звонкий» голос, был чрезвычайно эффективным оратором. Некие маловероятные проблемы, преодолеваемые оратором в его карьере, – вот единственный мотив античной риторики, который приводил к индивидуализированным описаниям голосов.

*

Для понимания того центрального институционального статуса, которым человеческие голоса обладали в Средние века39, решающее значение имеют две знаменитые фразы из начала Евангелия от Иоанна: «В начале было Слово, и Слово было у Бога» (Ин. 1:1); и далее: «И Слово стало плотию, и обитало с нами, полное благодати и истины; и мы видели славу Его, славу, как Единородного от Отца» (Ин. 1:14). «Слово» (в греческом подлиннике λόγος) здесь означает «Дух», подразумевая, что Дух, будучи «у Бога», изначально чужд миру.

Таким образом, миру, чтобы стать Божьим миром, необходимо воплощение как онтологический переход от Духа к плоти, а Иисус Христос, «Единородный от Отца», выступает фигурой, в которой Бог как Дух «стал плотию и обитал» среди людей. Евангелие от Луки преобразует эту абстрактную богословскую конфигурацию в сцену основополагающей встречи архангела Гавриила и Девы Марии, где слово как Дух обретает реальность через голос:

…имя же Деве: Мария. Ангел, войдя к Ней, сказал: радуйся, Благодатная! Господь с Тобою <…>. Она же, увидев его, смутилась от слов его и размышляла, что́ бы это было за приветствие. И сказал Ей Ангел: не бойся, Мария, ибо Ты обрела благодать у Бога; и вот, зачнешь во чреве, и родишь Сына, и наречешь Ему имя: Иисус. Он будет велик и наречется Сыном Всевышнего… (Лк. 1:27–32)

Хотя эти стихи Евангелия от Луки всегда интерпретировались как весть о боговоплощении, а ангел действительно говорит в будущем времени, его слова и слова Марии – это не только предвестие, но и само событие зачатия Марией от Бога. Ибо с опорой на внутреннюю сложность голоса эти слова являются одновременно Духом и субстанцией воплощения и, соответственно, делают возможным онтологический переход между Духом и плотью, между Богом и людьми.

В отличие от Аристотеля, который тоже использовал это понятие, христианская теология, строго говоря, не мыслит голос как средство выражения индивидуальных душ. Скорее, акцентирование голоса как перехода и нейтрализации (или «снятия») онтологического различия между Духом и плотью, между Богом и миром составляет специфику христианства как монотеизма. Конечно, можно было бы подумать, что настолько абстрактная теологическая надстройка не повлияет на статус слова и голоса в обыденной жизни, но в средневековой культуре дело явно обстояло не так. Запрет для монахов говорить вслух за пределами монастыря и, главное, использование латыни вместо местных языков в тексте Евхаристии (центрального религиозного обряда) помогают понять средневековую роль человеческого голоса.

Если теология предполагала, что с момента вочеловечения Христа материальный мир оказался пронизан Духом Божьим, то обряды, совершаемые в монастырях и храмах, призваны были позволить боговоплощению достичь наивысшей степени в мирской реальности. Начиная с первых веков христианства тщательно разработанные и строго соблюдаемые практики отводили незаменимую в этом контексте роль вокальной музыке. Пение было основной телесной формой участия верующих в обряде Евхаристии: потому, во-первых, что музыка, согласно святому Августину, считалась живым сгущением божественного мироздания, а во-вторых – потому что певческие голоса делали онтологический переход от Духа к плоти доступным для верующих. Совершение Евхаристии давало людям