Жизни голоса. Опыт о близости - Ханс Ульрих Гумбрехт

лишенного ауры и амбиций, с таким типом индивидуальности, который диверсифицируется и теряется в бесконечных комбинациях и перекрестьях чтения, просмотра и прослушивания экранов наших компьютеров. В отличие от великой эпохи телевидения, когда определенные популярные передачи могли регулярно объединять целые общества, сегодня не найти двух людей, которые в течение дня, проведенного перед ноутбуком, просматривали бы в точности одинаковые изображения и слова. Таким образом, наша индивидуальность гиперболизировалась, и, пусть мы и не находим в этом обстоятельстве повода для гордости или самовосхваления, оно вполне могло трансформировать наши модели социального восприятия в сторону более высокого уровня внимательности.

*

Быть может, наш нынешний интерес к отдельным голосам с их тональными особенностями – новейший из тех различных общих знаменателей, которые на протяжении двух с половиной тысячелетий формировали голосовой опыт в западной культуре. Первым стал акцент на эффективности в древнегреческой и древнеримской риторике; затем, в Средние века, за ним последовало понимание голоса как события боговоплощения, осуществляющего посредничество между божественным Духом и человеческой плотью; позднее же, на заре Нового времени, голос становится одним из ключевых объектов эстетического опыта. Иногда голоса выступали также реализацией стремления к аналоговому опыту человеческого тела, не зависящему от разума и смысла.

Но ни одна из этих голосовых конфигураций, преобладавших в прошлом, никогда не порождала концентрации на индивидуальных физических особенностях. Возможно, такая общая невнимательность к отдельным голосам была следствием их привязанности к пропозициональному смыслу. Ведь при обыденном взаимодействии мы перестаем замечать индивидуальные черты какого-либо голоса, как только распознаем передаваемый им смысл. «Чтение по лицу», напротив, никогда не позволяет прийти к сопоставимой уверенности относительно его возможного выражения, поскольку такая интерпретация не опирается на язык с его устойчивыми семантическими измерениями – и, таким образом, всегда представляет собой потенциально бесконечный процесс. Смысл же, наоборот, оттесняет звуковые впечатления на задний план нашего опыта и памяти. Если сегодня мы, обращаясь к голосам с их звучанием, проявляем бо́льшую чувствительность к их индивидуальности, это, возможно, означает, что электронная коммуникация частично освободила их от функции передачи смысла.

В эволюционном контексте четыре исторических этапа конфигурации голоса, которые мы описали: риторическая эффективность, теологическое боговоплощение, эстетическая аура и современная сосредоточенность на отдельных звуковых слоях, – не складываются в то, что можно было бы назвать историей. Ни одна из этих моделей из прошлого не предполагает хронологически предшествующий этап как некое достижение или ступень развития, на которую можно опираться и на которой можно строить дальше. Таким образом, сосредоточенность этой главы на голосах и на формах внимания, которое уделялось им в прошлом, доказывает правоту Гегеля. Мы не обнаружили никакой непрерывной линии человеческой деятельности, которая проходила бы через их различные моменты, – линии человеческой деятельности, делающей, как выразился бы Гегель, Дух и его превращения зримыми. Будучи прошлым органа, прошлое голоса «распадается» на образчики «сингулярности», чьи следы имеют тенденцию отступать на задний план нашего опыта. По всем этим причинам имеет смысл утверждать, что у голоса нет истории.

И все-таки нам трудно сопротивляться стремлению открыться онтологическому разрыву, проходящему через узел голоса, – вероятно, скорее в нашем повседневном поведении, чем в философской рефлексии. Череду реакций на этот порыв я описал как процесс «проработки» экзистенциального вызова, но адекватна эта формула лишь в том случае, если мы откажемся от ожиданий, что различные вехи мышления когда-либо достигнут финальной точки ясности или окончательного понимания. В своей темпоральной последовательности импульсы, исходящие от голоса, напоминают мне о предложенных Мартином Хайдеггером концепциях «истории Бытия» (Seinsgeschichte) и «самораскрытия Бытия» (Selbstentbergung des Seins) как ее главного события. «Самораскрытие Бытия» отсылает к тем моментам, когда Бытие, то есть состояние феноменов, не зависящее ни от какой конкретной человеческой точки зрения, являет себя и выходит на первый план, на фоне поверхности «сущего» (Seiendes) как ткани нашей обыденной жизни, которая слагается из опыта, подразумевающего различные частные точки зрения. Согласно Хайдеггеру, в рамках человеческой жизни теоретически возможно присутствовать при событиях самораскрытия Бытия, но этого нельзя ожидать или достигнуть в любой данный момент. Это должно происходить само по себе, а мы должны позволить этому случиться, не делая никаких попыток вызвать его. Такую позицию Хайдеггер называет Gelassenheit («спокойствие», «отрешенность», «невозмутимость»), описывая ее как необходимое условие – но не гарантию – самораскрытия Бытия.

Подобно конфигурациям и моментам голоса в прошлом, такие события самораскрытия Бытия как события Истины не соединяются в исторические траектории. Другое, более неопределенное, возможное сходство между Seinsgeschichte и прошлым голоса имеет потенциал большей экзистенциальной важности. Если слово «Бытие» действительно отсылает к некой свободной от перспектив реальности, раскрытия которой люди не должны ожидать и не могут достичь, то наш опыт, связанный с голосами, иногда как будто предполагает надежду на мимолетные мгновения осязаемой истины, которые невозможно концептуализировать, повторить, не говоря уже о том, чтобы удержать. Такие моменты осязаемой истины бывают разрушительными. Указание на непреодолимую притягательность песни, перед которой не смог устоять и от которой не смог уйти живым ни один человек, составляет жуткое очарование эпизода с сиренами. Но я также ощущаю сродство между несокрытым Бытием и тем индивидуальным зерном, которое мы слышим, никогда не будучи в силах вполне постичь, в голосах тех, кем восхищаемся и кого любим.

Осмысление и проработка узла голоса, в истории и в широком диапазоне, служат способом противостояния онтологической прерывности, в условиях которой мы живем как тела, наделенные разумом. Они не создали устойчивых концепций или новых пластов знания. В лучшем случае проработка онтологической разорванности голосов рождает краткие впечатления экзистенциальной очевидности, выходящие за пределы наших практик репрезентации или находящиеся ниже их уровня.

5. Голоса и воображение: пределы агентности

Помимо самого звучания отцовского голоса, в моем детстве и отрочестве мучительно присутствовали еще и неизменно навевавшиеся этим голосом мрачные картины возможного унижения, напряженности и раздора в нашей семейной жизни. Однако подобные триггеры сопровождают не только исключительные ситуации травмы или эстетической интенсивности. Воображение, стимулируемое голосами, играет центральную роль в повседневном общении. Ведь из‑за нередкого отсутствия непосредственного чувственного контакта с упоминаемыми объектами нам приходится представлять их себе, чтобы знать, о чем мы говорим. Если преобладающая обыденная функция голосов или письма предполагает, что создаваемые образы остаются под контролем нашего разума и его намерений, то динамические потоки воображения, вызванные звуками и тембрами отдельных голосов, могут ускользать от воли и понимания. Такова одна из причин, по которым одни голоса кажутся нам неотразимо привлекательными, а другие – неизбежно отталкивающими, причем мы мало что можем об этом сказать и с этим поделать. «Животный крик страсти», столь завораживавший Дени Дидро и его читателей, представляет собой промежуточный случай среди тех явлений в рамках узла голоса, которые связаны с воображением. В противоположность нашим реакциям на простое звучание отдельных голосов мы не игнорируем желание того, кто кричит, выразить определенное чувство, и в то же время позволяем таким неязыковым голосовым звукам выдвигать на первый план воображаемые представления, которые, как мы знаем, не входили ни в чьи намерения.

Если звук голосов заставляет наше воображение работать различными способами и на нескольких уровнях, мы можем также использовать воображение для того, чтобы припоминать звучание отдельных голосов или пытаться придумывать голоса, которых мы на самом деле никогда не слышали. Это второе соотношение между воображением и голосами – вызывание голосов в качестве воображаемых объектов – выглядит психологически асимметричным нашему опыту активации воображения воспринимаемыми голосами. Если нам