Жизни голоса. Опыт о близости - Ханс Ульрих Гумбрехт

с внимательностью к деталям и личной страстью, которая с годами снискала гораздо больший отклик среди немецких интеллектуалов, чем изначальная аргументация текста, описал один эксперимент над собой, имеющий отношение к голосу69. Сам будучи низкорослым и прекрасно осознавая последствия этого обстоятельства, свою критику Лихтенберг строит на утверждении современных ему физиогномов, будто человеческие моральные состояния и качества можно считывать по лицу; это подводит к более широкому обсуждению с вытекающим отсюда выводом о невозможности этически значимого понимания, которое основывалось бы на различных объективациях телесной жизни. Если главной его целью, таким образом, было показать, что человеческая внешность не является надежным источником для экстраполяций о характере, Лихтенберг утверждал также, выдвигая при этом некоторые другие спорные предположения, будто звук голоса всегда позволяет составить подробное представление о телесном облике его обладателя.

Особенно важны в его аргументации некоторые подразумеваемые убеждения и сделанные мимоходом замечания. Утверждая, что мы почти всегда удивляемся, чаще всего неприятно, когда в конце концов видим реальные тела, которые успели вообразить себе на основе восприятия голосов, Лихтенберг как будто предполагает, что мы не можем удержаться от производства таких образов: «Любой, кому случалось путешествовать в ночном дилижансе и в темноте свести знакомство с людьми, которых он прежде никогда не видел, рисовал себе за ночь их образ, а наутро чувствовал себя обманутым». Чтобы дополнительно проиллюстрировать свою мысль, Лихтенберг возвращается к эксперименту, проведенному им за несколько лет до написания очерка против физиогномов. В течение многих лет он слышал «кричащий голос» ночного дозорного в своем родном городе Гёттингене, поскольку этот голос всю ночь будил его, «сообщая, который час». Лихтенберг, дозорного ни разу не видевший, попытался описать и нарисовать его телесный облик: «голос этот навевал образ человека высокого, изможденного, однако же вполне здорового, с вытянутым (länglich) лицом, крючковатым носом, распущенными прямыми волосами и неспешной важной поступью». Читая это предложение, мы действительно видим перед собой объемную фигуру, внешний облик всего тела целиком, причем эта наружность предстает не зависящей от какой-либо конкретной точки зрения70.

Наконец повстречав, однако, ночного дозорного, Лихтенберг не только понял, что плод его воображения ни в чем не соответствует внешности этого человека, но и заметил, что картина, созданная его воображением под влиянием индивидуального голоса, странно эксцентрична в сравнении с весьма заурядной внешностью реального дозорного: «роста он оказался скорее среднего, приветливый, открытый, волосы собраны в жидкую косицу». Изумленный как непохожестью воображаемого дозорного на реального человека, так и собственной склонностью к созданию столь живых образов, Лихтенберг стал искать причины и истоки своих реакций; ответы он нашел в различных моментах восприятия и воображения из предшествующей жизни, тем самым подтвердив точку зрения, что на самом деле наше воображаемое не изобретает беспрецедентных впечатлений. Он припомнил, что в детстве видел чрезвычайно высокого человека с таким же низким, как у дозорного, голосом; что некоторые черты воображаемого лица дозорного восходят к его, Лихтенберга, реакциям на чтение древнегреческих мифов в подростковом возрасте; и что в годы учебы в университете он дружил со студентом, чью важную походку и перенес в своем воображении на портрет дозорного.

В сочетании с объемной живостью воображаемой картинки оба убеждения Лихтенберга, в неизбежности воображаемого представления о невидимом теле под действием его голоса и в происхождении таких образов из предшествующих впечатлений, действительно сходятся с некоторыми из наших более абстрактных предположений о голосах и воображении. Больше всего, несомненно, Лихтенберга увлекала ненадежность таких основанных на голосе проекций, в его случае – отрезвляющее осознание, что он «не угадал, по правде сказать, ни единой черточки» истинного лица и облика ночного дозорного. Означает ли это, что представления, основанные на восприятии человеческих голосов, никогда не имеют никакой реальностной ценности? Один из возможных ответов на этот вопрос восходит к сказанному ранее о наших реакциях на эротически привлекательные голоса (а по аналогии также на те, которые кажутся нам отталкивающими) и требует, чтобы ради критерия реальности мы перешли от соответствия между проецируемыми образами и реальным обликом к возможному консенсусу в реакциях на отдельные голоса.

Хотя исключения найдутся всегда, большинство людей согласятся с тем, что отдельные голоса либо привлекательны, либо отвратительны. Как объяснить эту тенденцию к консенсусу? Если верно предположение, что восприятие голосов вызывает первичные реакции как в визуальной, так и в тактильной модальности воображаемого, кажется очевидным, что, в отличие от Лихтенберга с его догадкой о внешности ночного дозорного, мы находим голоса привлекательными или отталкивающими на основе тактильного воображаемого. Мы можем представить, каково было бы обнять тело человека, чей голос мы слышим, каково пожимать ему руку, захотелось ли бы нам вести с обладателем этого голоса долгие беседы. Третий пример особенно ясно показывает, что, в отличие от зрительного восприятия, воздействие голоса неизменно активирует наше тактильное восприятие, поскольку звуки, в отличие от зрительных впечатлений, действительно ударяются о поверхность нашего тела.

Мы не только представляем себе то, что акустическое впечатление может означать для тактильной модальности: тактильное восприятие одновременно еще и осуществляется на нашей коже и в наших ушах. И хотя реакции на это реальное ощущение могут разниться, они рождают более широкий консенсус, чем привычный нам в случае с визуальной модальностью. Это, очевидно, также касается голосов как приятных, так и неприятных. Например, я никогда не слышал и не читал, чтобы кто-нибудь вспоминал о напряженном и слегка скрипучем голосе Мартина Хайдеггера как о привлекательном, не говоря уже о его тщетных и оттого неловких попытках побороть свой юго-западный немецкий выговор. Тем не менее с первых лет его работы преподавателем лекции Хайдеггера собирали множество студентов, которые, будучи прекрасно знакомы с его неприятным голосом, восхищались им как «королем философии».

В последний раз возвращаясь к голосу моего отца: он вовсе не был физически неприятным, ему лишь недоставало мужественности, и это впечатление нехватки вызывало в моем воображении потоки тревожных картин. Эти картины были и по-прежнему остаются полны ранее замеченных элементов. Я видел, как моя мать выходит в свет с другими мужчинами, в основном друзьями или коллегами отца; я помню, как она торопливо пишет на открытке английские слова I love you и обводит их красным сердечком; меня мучили целые кошмары с более развернутыми сценами, которых я никогда не наблюдал в действительности, например, как над моим отцом смеются коллеги, как его унижает заведующий отделением, где он работал врачом, или как он не может забить пенальти во время одного из столь любимых им футбольных матчей по выходным. Какова была форма этих цепочек впечатлений в моем воображаемом и как они связаны с вездесущей памятью об отцовском голосе? Эти впечатления могли разворачиваться в виде динамических потоков и ассоциаций, которые никогда не складывались в вымышленную и, пожалуй, даже правдивую историю. В основном, однако, они присутствовали в качестве некоего синтетического ансамбля, потенциала нестабильной симультанности, субстанции содержания, причем звук отцовского голоса служил единственным референциальным фокусом, связанным со всеми элементами. Этот звук был одновременно внутренне сложным и насыщенным. Страшась этого звука и того воображаемого ансамбля, который он скреплял постоянной назойливой угрозой, я изо всех сил старался удерживать его на расстоянии, но всегда тщетно.

В большей, пожалуй, степени, чем другие чувственные модальности с их интенциональными объектами, звучание отдельных голосов обладает способностью выступать катализатором, объединяющим различные элементы из нашего воображаемого и памяти. Такие ансамбли с индивидуальным звучанием в сердцевине могут играть разные, далеко не всегда мучительные