Жизни голоса. Опыт о близости - Ханс Ульрих Гумбрехт

агентности. Однако с учетом разницы, не говоря уже о разрыве между явлениями, рассмотренными в предшествующих частях, совершенно не очевидно, почему именно каждая из трех этих связей в конце концов столкнула нас с вызовами, бросаемыми агентности.

Наиболее элементарная причина этого сближения вытекает, на мой взгляд, из особых неоднозначностей, которыми и голос, и воображение обладают по отношению к агентности, неоднозначностей, рождающих еще и примечательную степень сложности в их взаимодействии и различиях. Как средство артикуляции пропозиционального содержания, голоса подчинены человеческой агентности, но наше преднамеренное поведение едва ли влияет на эффекты, создаваемые их индивидуальным звучанием. Точно так же и воображение (imagining) вполне можно рассматривать как интенциональный акт создания определенных чувственных эффектов в нашем сознании, хотя успех и последствия таких актов во многом ускользают от нашей агентности. В переводе на повседневный язык: активирующие формы взаимодействия между звучанием голосов и воображаемым часто создают немалую путаницу.

В качестве второго подхода к сравнению и пониманию различных соотношений между голосами, воображением и агентностью я использую разрабатываемый в немецкой традиции философской антропологии вопрос о преимуществах и недостатках, с которыми такие структуры явлений могли быть связаны на разных этапах эволюции человека. Когда мы слышим звуки голосов, исходящие от невидимых для нас тел, это рождает в воображаемом особую энергию и интенсивность, которая может восходить к потребности древних людей, живших без сложившихся институтов, в самообороне от невидимых опасностей. Вполне вероятно, что взаимодействие между воспринимаемыми голосами и воображением функционировало как эффективная система оповещения, которую мы унаследовали и которой теперь, в отсутствие ее изначальной функции, можем наслаждаться или же пытаться ее заглушить.

В случае с трудностью вызова в нашем воображаемом звуков отдельных голосов я, наоборот, не вижу похожего эволюционного контекста. Конечно, приятно слышать в воображении любимый голос, а особый талант композиторов, возможно, действительно состоит в способности воображать исполнение сочиненной ими симфонии или арии, однако выживание или прогресс человечества мало в чем зависят от подобных умений. Быть может, этим и объясняется нередко разочаровывающее и в целом поразительное понимание ограниченности возможностей нашего воображения, когда дело касается попытки мысленно услышать отдельные голоса.

Непатологические формы слуховых галлюцинаций, то есть голоса божеств и голос совести, открывают иной контекст, скорее исторический, чем эволюционный. Безусловно, существует множество теорий о функциях религии на ранних этапах существования человечества. Вопреки распространившимся на Западе в эпоху Модерна ожиданиям относительно исчезновения богов я, напротив, нахожу примечательным, сколь многие люди в нашем настоящем, в остальном насквозь светском, продолжают отчетливо слышать божественные голоса как голоса авторитета, а иногда и личной поддержки. Должно быть, жизнь в этих голосах поддерживает не столько эволюционное, сколько экзистенциальное стремление к некой силе, выходящей за пределы агентности.

Предположение Джулиана Джейнса об эволюции сознания предлагает третью возможность осмысления голосов, воображения и пределов агентности. Подхватывая его догадку о переходе авторитетного голоса трансцендентности из воображаемого горизонта в человеческий разум как о решающем этапе в формировании сознания, мы можем экстраполировать, что прежний голос трансцендентности впоследствии должен был охватить новую роль и функцию воли как ядра агентности: как силы и энергии, необходимых для претворения видений (или мотиваций) в реальность. Помимо связи между авторитетом трансцендентного голоса и волевой энергией, Джейнс также описывал звуки и голоса как «наименее контролируемую» чувственную модальность в воображаемом.

В результате соотношение между агентностью и воображаемыми голосами предстает соотношением между бывшими трансцендентными голосами, превратившимися в волю, и голосами в воображаемом, которые остаются неуправляемыми. Эту структуру напряжения между двумя противоположными сторонами одного явления – его направленной энергией и его неуправляемостью – можно было бы охарактеризовать как парадокс или как диалектическое отношение, присущее жизни воображаемых голосов (если бы понятие диалектики когда-либо привносило больше ясности, чем путаницы). Так или иначе, сосредоточенность на этом напряжении, парадоксальном или диалектическом, в попытке описать различные взаимоусиливающие и взаимоограничивающие отношения между голосами и воображаемым обернулась интеллектуально продуктивными размышлениями о пределах агентности.

6. Голоса нейтрального совершенства: обращение трансцендентного авторитета

Моисей отнюдь не первый человек, с которым говорит Бог Ветхого Завета77, но только с их встречей в книге Исхода (3:1) онтологический разрыв, отделяющий божественный голос от человеческого восприятия, начинает выступать в тексте проблемой, а иногда и темой. Рожденный в изгнании от еврейских предков и воспитанный под опекой дочери фараона, Моисей убил египтянина, увидев, как тот «бьет одного Еврея»78, а затем бежал в землю мадианитян, дальних родичей Израиля, где женился на дочери священника Иофора. Возможно, эта жизнь вдали от родного народа объясняет, почему Бог находит нужным привлечь внимание Моисея особым способом, когда тот пасет отару тестя у горы, которая станет священной для Израиля горой Синай.

Вместо того чтобы обратиться к Моисею напрямую, Бог посылает ангела, который молча является Моисею «в пламени огня из среды тернового куста. И увидел он, что терновый куст горит огнем, но куст не сгорает». Убедившись, что Моисей сосредоточился на «сем великом явлении», Бог занимает место ангела и собственным голосом взывает к своему созданию «из среды куста <…>: Моисей! Моисей! Он сказал: вот я!» Тогда Бог, предупредив Моисея, чтобы тот не подходил ближе, повелевает ему снять обувь, ибо он стоит на святой земле, и, наконец, называет себя: «Я Бог отца твоего, Бог Авраама, Бог Исаака и Бог Иакова». Узнав с неопровержимой точностью, кто перед ним, Моисей в страхе прячет лицо. Все эти шаги, определяющие условия для того, чтобы божественный голос был услышан человеческими ушами, подготавливают обмен словами, в ходе которого Бог хочет поручить Моисею вывести израильтян из египетского плена, а Моисей пытается уклониться от этой задачи, ссылаясь на свое «косноязычие». Как ни странно (с учетом очевидной иерархии, установленной между ним и Моисеем), голос Бога действует не сразу.

Сцены, где боги для взаимодействия с людьми более, чем какой-либо другой инструмент общения, используют свои голоса, знакомы нам не только по иудейским и христианским писаниям, и мы ожидаем, что звучание этих голосов будет совершенным в любом мыслимом измерении. Так, голосу Брахмы, главного индуистского божества, приписываются шестнадцать канонических качеств, от «плавности, разумности, сладости» до «звучности, непрерывности и глубины», а с голосом Будды связываются целых шестьдесят эпитетов. Столь широкие понятийные горизонты зачастую работают на изначальное впечатление высшей авторитетности божественных речей. Древнегреческая традиция, напротив, мало что сообщает нам о голосах отдельных божеств (разве что Зевс звучит по большей части «громоподобно»), зато концентрирует символику знаков и звуков в фигурах муз как богинь вдохновения. Среди них как аллегория певческого голоса выделяется Каллиопа, к которой в первой песни «Чистилища» своей «Божественной комедии» взывает Данте: «Ты, Каллиопа, в такт начатой песни // Из струн исторгни мирных те же звоны»79. Реже упоминается еще одна муза, Аэда, которая, тоже будучи связана с голосом и пением, в мифологии описывается как божество, отождествляемое с собственным голосом.

Подобные вариации на тему совершенства и полноты придают нашему впечатлению от божественных голосов оттенок нейтральности. Поскольку предполагается, что они обладают всеми мыслимыми положительными качествами, им недостает индивидуальности и, соответственно, в их звучании не может проявиться то, что мы назвали зерном. А коль скоро они лишены зерна, божественные голоса не соответствуют нашему описанию человеческого голоса как обладающего «жизнями» и пропускаемого через «узел», в котором артикулируемые значения сталкиваются с эффектами воображаемого, активированного индивидуальным звучанием. С логической точки зрения божественные голоса должны, наоборот, сочетать функцию артикуляции смысла с абсолютным статусом