Жизни голоса. Опыт о близости - Ханс Ульрих Гумбрехт

неминуемость предвидит: «Душа Моя теперь возмутилась; и что́ Мне сказать? Отче! избавь Меня от часа сего!» Хотя Иисус должен найти ответ на собственный вопрос, он просит подтверждения у Бога, частью которого является: «Но на сей час Я и пришел. Отче! прославь имя Твое. Тогда пришел с неба глас: и прославил и еще прославлю». И когда божественный голос отзывается на человеческую слабость Иисуса, «народ, стоявший и слышавший [то]», недооценивает услышанное, говоря: «это гром; а другие говорили: Ангел говорил Ему» (Ин. 12:27–29).

Согласно, однако, подразумеваемой концепции Троицы голос, говорящий от имени Бога Отца, никак не может обращаться к Иисусу Христу, который является измерением того же Бога. Поэтому Иисус поправляет толпу: «не для Меня был глас сей, но для народа» – и прибавляет слова о своей грядущей смерти и о том, что он «вознесен буд[ет] от земли», чем вызывает еще большее замешательство среди людей, знакомых с еврейским законом: «Народ отвечал Ему: мы слышали из закона, что Христос пребывает вовек; как же Ты говоришь, что должно вознесену быть Сыну Человеческому? кто Этот Сын Человеческий?» На этот вопрос народа Иисус уже не отвечает, меняя тон своей речи: «еще на малое время свет есть с вами; ходите, пока есть свет, чтобы не объяла вас тьма» (Ин. 12:34–35).

Далее в евангельском тексте подчеркивается, что нежелание иудеев понимать «столько чудес», сотворенных Иисусом, и их отказ «веровать в Него» лишь исполняют «слово Исаии пророка». Зная, что текст Евангелия восходит ко времени после написания Посланий святого Павла с их заимствованиями из иудаизма, мы можем интерпретировать эту возникающую в тексте неоднозначность голоса Иисуса: иудеи не веруют в Иисуса, но его миссия предвосхищается в Ветхом Завете как соответствующая программе новой религии; Евангелие стремилось оставаться открытым для иудеев, не делая иудаизм предварительным условием обращения в христианство.

Последние слова, сказанные Иисусом в Евангелии, опять-таки иллюстрируют его человеческую природу. Лишь здесь появляется прилагательное («громкий»), которое описывает звучание его голоса в отдельно взятый момент, и лишь здесь евангелист Матфей цитирует и переводит то, что исторический Иисус, как предполагается, сказал на своем родном арамейском языке: «От шестого же часа тьма была по всей земле до часа девятого; а около девятого часа возопил Иисус громким голосом: Или́, Или́! лама́ савахфани́? то есть: „Боже Мой, Боже Мой! – для чего Ты Меня оставил?“» Вероятно, из‑за слова «Или́», означающего «Боже Мой» по-арамейски, возникает новое недоразумение: «Некоторые из стоявших там, слыша это, говорили: Илию зовет Он. <…> а другие говорили: постой, посмотрим, придет ли Илия спасти Его» (Мф. 27:45–49). В последней фразе, относящейся к физической жизни Иисуса, вновь упоминается его голос: «Иисус же, опять возопив громким голосом, испустил дух. И вот, завеса в храме раздралась надвое, сверху донизу; и земля потряслась; и камни расселись» (Мф. 27:50–51).

*

Действительная перемена, происходящая в новозаветных отрывках, где упоминается голос Бога, по сравнению с ветхозаветными, касается скорее их теологического статуса, чем описательной семантики. Для иудаизма, пребывающего в постоянном ожидании Мессии, смысл и успех сообщений от глаголющего Бога никогда не переставали быть зыбкими. Напротив, христианство, приписывая роль Мессии Иисусу и осмысляя Его отношение к Богу Отцу внутри Троицы, опосредованное воплощением, отказалось от предпосылки дистанции между Богом и людьми и, соответственно, приписало голосу Иисуса ничем не ограниченную, по крайней мере с теологической точки зрения, доступность, прозрачность и действенность. Эта прямота обращения также изменила роль людей: от стремления понять Бога – к открытости его откровениям как жизненному пути человека. Хотя в последних отрывках евангельских повествований Иисус и его голос все еще колеблются между воплощенным совершенством и человеческой слабостью, Деяния Апостолов позволяют понять, как христианская религия, опираясь на боговоплощение, постепенно утверждалась как средство делегирования божественной силы человеческим голосам.

Написанное, по всей вероятности, тем же автором, что и Евангелие от Луки, повествование Деяний открывается фразой, указывающей на новое состояние недвусмысленной ясности в присутствии и периодических сообщениях Иисуса на протяжении ограниченного времени его жизни во плоти после Распятия: «которым и явил Себя живым, по страдании Своем, со многими верными доказательствами, в продолжение сорока дней являясь им и говоря о Царствии Божием» (Деян. 1:3). Хотя ученики все еще ожидают, что Иисус исполнит внутрииудейские пророчества, связанные с фигурой Мессии 9 9 9 («не в сие ли время, Господи, восстановляешь Ты царство Израилю?»), Иисус словами, не противоречащими ни этим пророчествам, ни концепции Троицы, отказывается отвечать на их вопросы о ближайшем будущем, предрекает, что «сойдет на [них] Дух Святый», и возносится «в глазах их, и облако взяло Его из вида их». Хотя событием Вознесения завершается воплощенное присутствие Иисуса на земле, мы видим, что его голос, согласно теологическому пониманию, сохраняет силу вмешиваться в человеческое время.

Неупоминание имени Иисуса в рассказе о празднике и событиях Пятидесятницы свидетельствует, возможно, о неуверенности учеников в его присутствии, хотя по сути в этом отрывке сбывается его пророчество о Святом Духе, сделанное непосредственно перед Вознесением. Начиная со знамений, нередко возвещавших о явлении Бога в Ветхом Завете, особая символика сцены Пятидесятницы подчеркивает влияние Духа на речевые возможности апостолов:

И внезапно сделался шум с неба, как бы от несущегося сильного ветра, и наполнил весь дом, где они находились. И явились им разделяющиеся языки, как бы огненные, и почили по одному на каждом из них. И исполнились все Духа Святого, и начали говорить на иных языках, как Дух давал им провещевать (Деян. 2:2–4).

Теперь, когда воплощенный Иисус физически отсутствует, именно Святой Дух, как третье лицо триединого Бога, наделяет апостолов новым лингвистическим умением, которое, строго говоря, не обязательно должно проявляться в звучании их голосов. И все-таки они настаивают, что способны проповедовать на языках, которых никогда не изучали, и отвергают подозрение тех собравшихся в Иерусалиме иудеев, которые полагают, будто они «напились сладкого вина» и потому говорят в нетрезвом уме: «они не пьяны, как вы думаете, – говорит Петр, – ибо теперь третий час дня». Но, главное, в этой части повествования апостолы все еще используют свое умение говорить на иностранных языках исключительно для того, чтобы произвести впечатление на других иудеев; новый благоговейный страх, который был «на всякой душе», ибо «много чудес и знамений совершилось через Апостолов в Иерусалиме» (Деян. 2:43), они по-прежнему интерпретируют в соответствии с иудейскими пророчествами и, таким образом, никогда полностью и определенно не возводят Иисуса на дискурсивно-теологический уровень, объединяющий его с Богом:

Иисуса Назорея, Мужа, засвидетельствованного вам от Бога силами и чудесами и знамениями, которые Бог сотворил через Него среди вас, как и сами знаете, Сего, по определенному совету и предведению Божию преданного, вы взяли и, пригвоздив руками беззаконных, убили; но Бог воскресил Его, расторгнув узы смерти, потому что ей невозможно было удержать Его (Деян. 2:22–24).

В следующий раз теологически окрашенное слово «голос» появляется в Деяниях рядом с именем Иисуса только в рассказе об обращении Савла – будущего святого Павла, исторического деятеля, который откроет для язычников внутрииудейское движение вокруг апостолов с их верой в Мессию. Это событие, поскольку происходит оно после Вознесения Христа, предвосхищает и раскрывает возможность присутствия его воплощенного голоса в других человеческих телах. Савл впервые появляется в сцене с христианским мучеником Стефаном, который исповедует «Иисуса, стоящего одесную Бога» (Деян. 7:55–56), и за это, «выведя за город, стали побивать его камнями. Свидетели же