Жизни голоса. Опыт о близости - Ханс Ульрих Гумбрехт

Действительно, до сих пор вся деятельность Савла была направлена на то, чтобы помешать новой иудейской секте, которая благодаря активному крещению распространялась по всему древнему миру, стать самостоятельной религией. Затем, когда он, «еще дыша угрозами и убийством на учеников Господа», направляется в Дамаск, откуда собирается, «связав, приводить в Иерусалим» своих врагов, «внезапно осиял его свет с неба» (Деян. 9:3). Словесное обращение, которое следует за этим зрительным впечатлением в стиле ветхозаветных богоявлений, отступает от традиции. Ведь его воздействие исходит от голоса, который конкретным образом воплощает Сына Божьего и его участь среди людей: Савл «упал на землю и услышал голос, говорящий ему: Савл, Савл! что ты гонишь Меня?» Савл сразу понимает, что это не может быть иудейский Бог, во имя которого он, как он полагал, действует, и спрашивает: «кто Ты, Господи?» Ответ гласит: «Я Иисус, Которого ты гонишь. <…> встань и иди в город; и сказано будет тебе, что́ тебе надобно делать» (Деян. 9:3–6).

Во вполне буквальном смысле вернувшись на землю посредством своего голоса, Иисус не раскрывает всего послания и обходится без дальнейшего физического воздействия на Савла, который «встал с земли, и с открытыми глазами никого не видел». Впервые и, вероятно, потому, что его телесное присутствие среди людей подошло к концу, Иисус делегирует силу своего голоса человеческому голосу, принадлежащему, что вполне закономерно, одному из верующих в него:

В Дамаске был один ученик, именем Анания; и Господь в видении сказал ему: Анания! Он сказал: я, Господи. Господь же [сказал] ему: встань и пойди на улицу, так называемую Прямую, и спроси в Иудином доме Тарсянина, по имени Савла… (Деян. 9:10–11)

Сначала Анания, подобно Моисею в Исходе, хочет уклониться от этого поручения, ссылаясь на «зло», которое, как ему известно, Савл причинил «святым Твоим в Иерусалиме». Наконец, однако же, повиновавшись, Анания исцеляет Савла от слепоты, используя собственный голос и свои руки тем же магическим образом, который прежде был привилегией Иисуса:

Анания пошел и вошел в дом и, возложив на него руки, сказал: брат Савл! Господь Иисус, явившийся тебе на пути, которым ты шел, послал меня, чтобы ты прозрел и исполнился Святого Духа. И тотчас как бы чешуя отпала от глаз его, и вдруг он прозрел; и, встав, крестился… (Деян 9:17–18)

Человеческое прикосновение и человеческий голос Анании осуществили божественную власть. Хотя этот аспект редко упоминается, роль Анании в обращении Савла можно интерпретировать как основополагающее предвосхищение христианского, точнее говоря, католического священства.

Перформативно-теологическая суть этой сцены заключается в ее структурной аналогии с делегированием магической85 силы пресуществления хлеба и вина в плоть и кровь Иисуса человеческому голосу священника, который повторяет слова, сказанные Сыном Божьим во время Тайной вечери. Похожее, якобы реальное воздействие оказывает голос священника в момент отпущения грехов в конце ритуала исповеди, а также слова, используемые при благословении. Можно сказать, что из всех таинств рукоположение в священство наиболее конкретным образом воспроизводит передачу голоса Иисуса Анании, передачу, основанную на боговоплощении как условии, при котором божественные действия могут совершаться через человеческие тела. С католической точки зрения голос священника, таким образом, позволяет вызвать материальное присутствие и силу триединого Бога в человеческом времени. Возвращаясь к нашей метафоре узла голоса: физический голос воплощенного Бога делегирует свою заклинательную силу звучащему голосу священника.

Эта конфигурация между божественным и человеческим голосами отсутствует в теологическом и институциональном понимании протестантизма. Подобно другим теологам раннего Нового времени, Мартин Лютер интерпретировал Евхаристию как ритуал в память о Тайной вечере – и, таким образом, отвергал ее функцию повторения и презентификации изначального акта пресуществления. Занимая иную позицию по отношению к идущей от Анании преемственности делегирования, голос протестантского пастора снова становится обыкновенным человеческим голосом. В 1521 году, пытаясь обосновать новую экзегезу Евангелия и ее богословские следствия на Вормсском рейхстаге, Лютер ссылался на индивидуальный и в конечном счете секулярный пример своей «совести» («я восхищен в своей совести и уловлен в Слово Божье»86), а вовсе не на свой голос как священническое воплощение божественной силы. Для него вера в возможность делегирования функций Божьего голоса человеческому исчезла.

*

Ислам – единственная монотеистическая религия, в текстах которой отсутствует божество, говорящее с людьми. Поэтому я сосредоточусь на исламском представлении о Боге как на контрасте для выработки дальнейших аргументов и ответов в нашей попытке понять особый импульс, заставляющий другие культуры одержимо ассоциировать трансцендентную власть с голосами. С богословской точки зрения расхождение ислама с иудаизмом и христианством связано с более явной удаленностью Аллаха от земного мира, удаленностью, которая подчеркивает невообразимое для человека совершенство. Действительно, в исламском обращении к Богу главным предикатом выступает не только и не столько духовность, сколько именно совершенство. Вместо того чтобы связывать отсутствие божественной речи со слишком огромным для того, чтобы через него можно было перебросить мост, пространством между Богом и людьми, ислам понимает молчание Аллаха как принадлежащее к такой степени божественности, которая не допускает никакого антропоморфизма. Можно экстраполировать, что Бог, говорящий с людьми, слишком сильно напоминал бы мусульманам об их собственной жизни. Если уже сама эта удаленность Аллаха выглядит несовместимой с теми зыбкими попытками коммуникации, которые мы обозначили как типичные для ветхозаветного Бога, то христианская идея боговоплощения применительно к исламскому Богу была бы, вероятно, сочтена кощунственной. Ведь в самой чистой интерпретации исламский Бог не имеет органов, голоса, слов – строго говоря, даже намерений и мыслей. Описываемый с этой точки зрения, Аллах представляет собой пустоту, черную дыру образов – равно как и понятий.

Следовательно, Коран, как священная книга ислама, не может преподносить себя в качестве истории, основанной на воспоминаниях о словесных или деятельных вмешательствах Бога в человеческий мир, как это делает Ветхий Завет, а при других условиях и предпосылках и Новый Завет тоже. Генеалогически, в несколько отличном от западной интеллектуальной концепции смысле, Коран, как утверждается, восходит к рассуждениям об Аллахе, которые архангел Гавриил, а не сам Бог, передал пророку Мухаммеду в горной пещере между 610 годом, когда пророку было сорок лет, и его смертью в 632 году. Несмотря на такой взгляд на ее происхождение (который, вполне возможно, определяет собой ее содержательный охват), священная книга мусульман содержит отрывки из Торы и Евангелия, говоря о них как о подготовительных текстах, восходящих к «пророкам»: Моисею, Давиду и Иисусу. Мухаммед, представленный в качестве их последнего и окончательного преемника, в Коране назван «умми», то есть «неграмотным», – хотя семантическая сложность этого слова породила разные трактовки. Согласно исламской традиции, Мухаммед проповедовал знания, полученные им от архангела, в то время как некоторые из его последователей тогда же начали записывать услышанное ими от пророка.

Часть тех последователей Мухаммеда, которые помнили наизусть все его слова, погибла в сражении вскоре после кончины пророка, и поэтому Абу Бакр, первый халиф, вскоре поручил составить первый письменный свод всех имеющихся текстов и фрагментов, дабы обеспечить их сохранность. Затем рукопись была доверена вдове Мухаммеда, что объясняет, почему уже примерно к 650 году составление Корана как письменного документа было завершено. Действительно, современная исламская наука считает священную книгу мусульман идентичной рукописи, составленной для Абу Бакра. Как ни парадоксально, на фоне предполагаемой неграмотности пророка и его интенсивной проповеднической деятельности после своего быстрого создания Коран как письменный текст столетиями сохранял исключительную авторитетность