Жизни голоса. Опыт о близости - Ханс Ульрих Гумбрехт

авторитета, эффективности и агентности, недоступным для людей. Если, однако, голос мы обычно понимаем как человеческий голос и это понятие несовместимо с нашими элементарными представлениями о трансцендентных существах и их голосах, то почему же связь между богами и голосами встречается так часто? Это и есть основной вопрос, рассматриваемый в этой главе.

Непосредственный ответ как будто вытекает из предыдущей главы, где, опираясь на Джулиана Джейнса и его книгу о бикамеральном разуме, мы приписали человеческому голосу и слуху особую живость и превосходство над другими чувствами. Но эти качества мы интерпретировали как возникающие из способности голосов бросать вызов человеческой агентности и контролю, способности, основанной на вдохновляющем воздействии индивидуальных звуковых форм и, таким образом, не относящейся к воображению божественных голосов. Подведем итог: мы показали, что столь часто устанавливаемой связи между божествами и голосами существует убедительное объяснение, но объяснение это разваливается, если принять во внимание его исключительную применимость к человеческим голосам.

Именно эта трудность и придает голосам трансцендентности интеллектуально многообещающий статус, поскольку подчеркивает зазор между дискурсами, при помощи которых мы пытаемся описывать их, и нашими знаниями о человеческом голосе. Я проанализирую несколько исторических случаев обращения к трансцендентным голосам, поскольку эта тема, по-моему, может привести нас к пониманию таких функций человеческих голосов, которых мы пока не распознали и к которым, возможно, не сумеем прийти каким-либо другим путем. Иными словами, я рассмотрю набор преимущественно религиозных текстов, мотивов и феноменов, рассчитывая выдвинуть на передний план некоторые знания, имеющие явно светскую ценность. Интерпретируя дискурсы и нарративы о голосах трансцендентности, я, таким образом, оцениваю успешность или неудачливость этих голосов, их эффективность и сложности в достижении людей, причем делаю это со светских позиций культурной феноменологии, исходя из предпосылки, что то, что мы называем богами, можно считать продуктами человеческого воображения, выполняющими определенные социальные и психические функции, – хотя я никоим образом не заинтересован в отрицании существования трансцендентных реальностей.

В этом смысле понятие трансцендентного авторитета, вынесенное в название настоящей главы, указывает не только на культурные феномены, которые мы именуем богами и в обыденном языке связываем с различной степенью превосходства над людьми. Оно также охватывает формы человеческого поведения и действий, которые притязают на боговдохновенность и, как многие из нас верят, обладают ею, например голоса пророков или «говорение на языках». Наконец, часто используемое выражение «голос совести» заставляет меня осознать: то, что мы называем совестью, структурно причастно к статусу трансцендентности. Обычно мы «слышим» совесть как движение в нашем уме, которое выходит за рамки индивидуальной агентности или воли – и потому весьма часто, хотя и не обязательно, распознаётся как божественное вмешательство.

Порядок, в котором я рассматриваю голоса, приписываемые богам, людям в состоянии божественного вдохновения и совести как независимой функции внутри человеческого разума, – хронологический на элементарном уровне. Начав с комментариев к нескольким отрывкам из Ветхого Завета, я пытаюсь выработать понимание того поразительно шаткого статуса, который придается в них авторитету Божьего голоса и пределам его досягаемости. В связи с Евангелием и христианской традицией я опять-таки подчеркиваю модальность боговоплощения как предпосылку мышления и поведения, допускающих успешное делегирование полномочий, ассоциируемых с божественными голосами, голосам человеческим. Затем мы сосредоточимся на исламе как на той единственной монотеистической религии, чье представление о Боге, последовательно избегая речевых функций и вокальных артикуляций, доказывает тем самым, что ассоциирование божеств с голосами не является общетеологической необходимостью. Мои заключительные размышления посвящены «голосу совести» как примеру связи между трансцендентностью и голосом в нашем преимущественно светском настоящем, примеру, который, приближая нас к общему пониманию причин частой ассоциации трансцендентного с голосами, еще и потенциально расширяет наши представления о голосах в повседневной жизни.

*

Сотворение мира Богом, этот монументальный и потрясающий жест, с которого начинается Ветхий Завет, не происходит как творение из ничего. Земля уже существует, «безвидна и пуста, и тьма над бездною», которой Бог придает форму. Если проследить текст предложение за предложением, мы увидим, что Бог, по крайней мере в первые несколько дней Творения, использует не руки, а голос, – хотя слово это еще не употребляется в тексте напрямую: «И сказал Бог: да будет свет. И стал свет». Божий голос, не связываемый ни с каким определенным звучанием, осуществляет безусловную власть над безвидной бездной и тьмой.

Речь Бога на второй день можно интерпретировать как объявление его плана, так как за фразой «да будет твердь посреди воды, и да отделяет она воду от воды» следует явное указание на формообразующую деятельность: «И создал Бог твердь, и отделил воду, которая под твердью, от воды, которая над твердью». После того как Бог называет твердь небом, – еще один акт, который представляется связанным с голосом, – на третий день текст Книги Бытия возвращается к модели незамедлительной действенности Божьего голоса, воздействия на материю, которое в наших языках Модерна именуется магическим: «И сказал Бог: да соберется вода, которая под небом, в одно место, и да явится суша. И стало так».

Лишь сотворение человека «по образу [Божию], по подобию [Божию]» на седьмой день явно отступает от этой модели. Вместо подтверждения исполнения Божьей воли за провозглашением Божьего плана о сотворении и космологической роли людей следуют слова: «И сотворил Бог человека по образу Своему», – а затем более подробные описания сотворения «человека из праха земного» и женщины «из ребра, взятого у человека». Однако еще перед заключительным этапом этого труда, в результате которого появляется женщина, Бог «заповедал» человеку, обратившись к нему напрямую, чтобы тот ел «от всякого дерева в саду» Эдемском, «а от дерева познания добра и зла, не ешь от него, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь».

Последующий рассказ о грехопадении заманчиво интерпретировать как историю о границах власти Божьего голоса над людьми. В противовес нейтральности его божественного совершенства первый стих третьей главы Бытия намекает на соблазнительность речей змея, называя его «хитрее всех зверей полевых, которых создал Господь Бог». Кроме того, в словах змея обнаруживается по крайней мере частичная правдивость, когда тот, обращаясь к женщине, опровергает Божье предостережение, что человек умрет, если вкусит от дерева познания: «нет, не умрете, но знает Бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете, как боги». Лгал ли Божий голос его созданиям, предостерегая их, подобно столь многим человеческим родителям, от любопытства преувеличением возможных последствий? В конце концов, мужчина и женщина действительно не умерли, вкусив плод этого дерева: вместо этого «открылись глаза у них обоих, и узнали они, что наги». Может, вопрос истинностной ценности и очевидной безрезультатности предостерегающих слов Бога и не имеет большого теологического или мифологического значения, но они все равно составляют контраст, на фоне которого мы, когда впервые появляется особое слово для обозначения «голоса», распознаём иную функцию Божьей речи.

Занимаясь шитьем «опоясаний» из «смоковных листьев», дабы прикрыть свою наготу, которой они теперь устыдились, жена и муж «услышали голос Господа Бога, ходящего в раю во время прохлады дня; и скрылся Адам и жена его от лица Господа Бога между деревьями рая». Но уйти от Создателя им не удается. Когда Бог позвал человека «и сказал ему: где ты? Он сказал: голос Твой я услышал в раю, и убоялся, потому что я наг». Здесь Бог говорит уже не нейтрально, его речь больше не лишена любых индивидуальных особенностей.

За существительным «звук»80, дважды встречающимся в этих стихах, которые я цитирую по английскому переводу Книги Бытия, здесь