Жизни голоса. Опыт о близости - Ханс Ульрих Гумбрехт

впервые стоит еврейское слово «коль», сегодня означающее и «голос», и «звук»; это объясняет, почему в отрывках, где Адам говорит о своем восприятии Бога, некоторые другие английские переводы передают «коль» как «голос» (voice), а не «звук» (sound)81. С появлением слова «коль» и его особой семантики голос Бога приобретает ощутимое физическое качество, которым и объясняется неспособность мужчины и женщины скрыться от него. Таким образом, можно утверждать, что из‑за употребления еврейского слова «голос» с его конкретным значением речь Бога приобретает в повествовании бо́льшую силу. В тех сценах Бытия, где просто говорится, что Бог нечто «сказал», без прямого упоминания его голоса, он, напротив, как будто играет иную, не столь внушительную роль божественности. Я продолжу рассматривать эту разницу, поскольку она, как представляется, объясняет дифференцированную оценку успеха и неудачи, приписываемых голосу Бога в Ветхом Завете.

*

От книги Бытия (3:9) мы, переместившись вперед в повествовании, возвращаемся к поручению, которое дает Моисею Бог (Исх. 3:7 и далее): вывести его народ из египетского изгнания. После «четырехсот тридцати лет» плена, заканчивающегося несколькими встречами между Моисеем и фараоном, которого Моисей, при всей доступной ему божественной поддержке, не может убедить отпустить израильтян, ныне Бог поражает «всякого первенца в земле Египетской», способствуя тем самым исходу «до шестисот тысяч пеших мужчин, кроме детей». Через три месяца странствий они прибывают «в пустыню Синайскую», где Бог уже говорил с Моисеем и где Моисей теперь «взошел к Богу». Отсюда начинается наиболее существенная для иудаизма как института часть Ветхого Завета, в которой Творец напоминает Моисею о том, что́ он «сделал Египтянам», и, главное, обещает: «итак, если вы будете слушаться гласа Моего и соблюдать завет Мой, то будете Моим уделом из всех народов, ибо Моя вся земля, а вы будете у Меня царством священников и народом святым; вот слова, которые ты скажешь сынам Израилевым».

С этого момента Моисей будет выступать посредником для Божьего голоса. Однако во время его последующих восхождений на гору асимметрия между ним и Богом продолжает быть явной, пусть и все больше превращаясь из пугающей иерархии в зарождающуюся надежность ритуала. Часть этого ритуала – пространственная дистанция, установленная Богом «громов и пламени» между его голосом и его народом, дистанция, которую израильтяне желают сохранять, говоря Моисею: «говори ты с нами, и мы будем слушать, но чтобы не говорил с нами Бог, дабы нам не умереть».

Когда Моисей восходит на гору во второй раз, сопровождаемый только своим братом Аароном, Бог произносит «все слова сии» заповедей и правил завета в духе нейтрального выражения высшей власти, после того как вновь называет себя: «Я Господь, Бог твой <…>; да не будет у тебя других богов пред лицем Моим». И хотя Моисей пересказывает «народу» и записывает «все слова Господни», Бог снова призывает его с новым объявлением: «взойди ко Мне на гору и будь там; и дам тебе скрижали каменные, и закон и заповеди, которые Я написал для научения их» (Исх. 24:12). Почему эти скрижали необходимы в дополнение к силе Божьего голоса, если есть Моисей – говорящий и пишущий посредник?

После нескольких дальнейших предписаний для израильтян мы читаем: «И когда [Бог] перестал говорить с Моисеем на горе Синае, дал ему две скрижали откровения, скрижали каменные, на которых написано было перстом Божиим» (Исх. 31:18). Повествование принимает теперь драматический оборот, но предложения по его интерпретации немногочисленны. Неся «две скрижали откровения, на которых написано было с обеих сторон: и на той и на другой стороне написано было», Моисей сначала слышит, а затем видит, как его народ в «стане» пляшет вокруг «тельца», и «воспламенился гневом и бросил из рук своих скрижали и разбил их под горою; и взял тельца, которого они сделали, и сжег его в огне, и стер в прах, и рассыпал по воде, и дал ее пить сынам Израилевым» (Исх. 32:19–20).

Голос Бога не смог удержать его народ от «необузданного» поклонения тельцу вместо соблюдения завета, письменно зафиксированного Богом и Моисеем. И хотя силы Божьего голоса оказалось недостаточно, Моисей, который, утратив самообладание, в гневе разбивает скрижали, мог бы компенсировать неудачу Божьего голоса. Ни голос Бога сам по себе, ни скрижали сами по себе не были достаточно сильны и действенны для того, чтобы обеспечить соблюдение завета; вот почему Моисей, наложив на израильтян несколько наказаний, отваживается просить Бога дать им, как мы выразились бы сегодня, еще один шанс, а Бог уступает, соглашаясь сделать «и то, о чем <…> говорил», как отныне утвержденный посредник, Моисей: «ты приобрел благоволение в очах Моих, и Я знаю тебя по имени». Но на сей раз Бог избирает иную стратегию. Вместо того чтобы вручить заповеди Моисею, он повелевает ему вытесать «две скрижали каменные, подобные прежним», на которых Бог затем напишет слова. Также Бог повелевает хранить новые скрижали в «ковчег[е], который [Моисей] сделал» (Втор. 10:5), дабы они, продолжив путешествие вместе с Божьим народом, в конце концов оказались в его храме в Иерусалиме.

В сущности, взаимодействие Бога и Моисея, в котором попеременно фигурируют то Божий голос, то скрижали, «на которых написано было перстом Божиим», помогает понять, почему иудаизм столетиями существовал «в дуализме письменного текста и его устного присутствия через Талмуд и Мидраш»82. И даже в рамках этого комплементарного дуализма охват и авторитет Божьего голоса всегда остаются зыбкими.

*

Многие эпизоды Ветхого Завета иллюстрируют это состояние общения Бога с разными представителями его народа, которое может удивить наблюдателей, незнакомых с практиками иудаизма. Чувствуется глубокая, стойкая жажда знамений и событий, которые подтверждали бы присутствие трансцендентной силы и проясняли ее указания. Иногда подобные послания обходятся без посредства языка. Гедеон, будущий военачальник, который приведет израильтян к важной победе над значительно превосходящими силами мадианитян, добивается от Бога нескольких доказательств, чтобы поверить сказанному о том, что Бог «спасе[т] рукою моею Израиля, как говорил [Он]» (Суд. 6:37). Первое чудо, о котором осмеливается просить Гедеон, заключается в том, чтобы лежащая на совершенно сухой земле стриженая шерсть пропиталась росой. Выжав наутро «из шерсти росы целую чашу воды», он, все еще не убежденный, хочет увидеть сухую шерсть на росистой земле. «Бог так и сделал в ту ночь», и Гедеон со своими воинами наконец отправляется на битву.

Порой даже звук Божьего голоса и его прямые заявления вызывают замешательство. «Слово Господне было редко», читаем мы, в дни отрочества Самуила, который впоследствии внесет вклад в основание Израильского царства. Пока он «лежал в храме Господнем, где ковчег Божий» (1 Цар. 3:3), Бог, не говоря о себе как о Боге, зовет его: «Самуил! Самуил!» – и Самуил, который «еще не знал тогда [голоса] Господа», думает, что слышал престарелого священника Илия, который в это время «лежал на своем месте, – глаза же его начали смежаться, и он не мог видеть». Трижды является Самуил к Илию со словами: «вот я! ты звал меня», – но Илий отвечает: «я не звал тебя; пойди назад, ложись». В конце концов именно Илий понимает, «что Господь зовет отрока», и говорит Самуилу, чтобы тот отвечал словами: «говори, Господи, ибо слышит раб Твой». Но то, что Самуил наконец слышит от Бога, усугубляет его неуверенность, поскольку Бог открывает, что собирается наказать дом Илии «на веки за ту вину, что он знал, как сыновья его нечествуют». Лишь с возрастом Самуил выработает достаточную открытость для восприятия нередко загадочных по