Жизни голоса. Опыт о близости - Ханс Ульрих Гумбрехт

Впрочем, даже роль пророка не свободна от зыбкости, которая пронизывает взаимодействие между Богом и Израилем. Иеремия, например, должен использовать свой авторитет, чтобы именем Господа предостеречь верующих от других пророков: «Вот, Я – на пророков, говорит Господь, которые действуют своим языком, а говорят: „Он сказал“. Вот, Я – на пророков ложных снов, говорит Господь, которые рассказывают их и вводят народ Мой в заблуждение своими обманами и обольщением» (Иер. 23:31–32).

Однако среди столь многих сомнений и столь громких споров, о которых упоминается в Ветхом Завете, мы находим отрывки, где Бог, чтобы достичь ушей верующих и придать своему голосу подлинность, изъясняется неожиданными звуками. Ожидая вести от Бога, которая спасет его от других израильтян, что его «души ищут, чтобы отнять ее», пророк Илия слышит сильный ветер, «но не в ветре Господь». А после ветра – землетрясение, «но не в землетрясении Господь»; затем огонь, «но не в огне Господь». Оставаясь безмолвным, Бог парадоксальным образом выражает себя в «веянии тихого ветра»83, откуда «был к нему голос и сказал ему: что ты здесь, Илия?» (3 Цар. 19:10–13). Возможно, Бог отказывается здесь от объективности физического звучания своего голоса ради большей действенности?

Голос Бога в Ветхом Завете выступает не только носителем ясных сообщений и указаний, но и отсылкой к нашей тоске по моментам прямого обращения со стороны трансцендентного. Подобное томление можно соотнести с неким воображаемым представлением (которое, пожалуй, все еще теплится в еврейской культуре), с божественным голосом необоримой физической непосредственности, с голосом, который, быть может, некогда существовал и был утрачен навсегда. Сочетая в себе голос как значение и голос как звук, понятие «коль» в современном использовании иврита является, возможно, следом «голоса-вещи» как субстанциального, недуалистического союза значения и звука – или же проекцией коллективной тоски по таковому84. Это предположение по поводу «коль» как «голоса-вещи» может иллюстрировать ту ненадежность охвата и доходчивости, которая, сопровождая Божий голос в Ветхом Завете, подпитывала и продолжает подпитывать желание приписывать ему эпистемологически исключительный статус.

*

Чтобы понять совершенно иной статус, приобретенный божественным голосом в христианстве, необходимо иметь в виду широкую структуру условий, в которых эта новая религия возникла из иудаизма. Современная наука не оставляет никаких сомнений в существовании Иисуса как исторической фигуры. Рожденный на севере территории, которую сегодня можно назвать Израилем, и распятый при римской оккупационной власти, он, скорее всего, был раввином-реформатором, которого группа последователей при жизни почитала как пророка. Теологически особая роль Иисуса как «Сына Божьего» в рамках внутренне парадоксальной христианской концепции тринитарного монотеизма возникла, должно быть, в результате инициативы, преимущественно связываемой со святым Павлом, по открытию группы его прежних учеников и посмертных почитателей для нееврейских «язычников» Римской империи. Если они хотели веровать в Иисуса Христа как божественную фигуру, по сути независимую от иудаизма, то большинство евреев, привлеченных его словами, должны были склоняться к тому, чтобы видеть в нем исполнение мессианских пророчеств из их собственной религии: действительно, изначально слово «Христос» употреблялось в качестве греческого перевода еврейского слова «Мессия» – «помазанник».

Хотя, таким образом, для еврейских последователей Иисуса оказалось оправданным называть его Мессией и «Сыном» их Бога, этот статус и концепция сына в то же время стали частью тринитарного и вместе с тем монотеистического Бога, представленного язычникам формирующейся новой теологией. Решающий же вклад в тот удивительный резонанс, который получила Троица как логически зыбкое решение проблемы посредничества между двумя религиозно различными мирами, внесла роль, отведенная концепции боговоплощения. Она позволила христианам примирить воспоминания об историческом Иисусе с трансцендентным положением, которое он, так сказать, унаследовал от ветхозаветного Бога. Как решение указанной проблемы, представление о Троице, ставшее возможным благодаря боговоплощению, явилось предпосылкой инновационного способа реагирования на Божий голос, способа, который в позднейших институциональных контекстах позволит делегировать его действенность человеческим голосам.

В биографических евангельских рассказах событие крещения Иисуса обставлено как прелюдия к появлению Троицы и боговоплощения как новых и решающих теологических понятий. Хотя из‑за противоречивой природы акта крещения применительно к герою, который, как предполагается, является сыном Бога (критерий смущения), христианские комментаторы обычно подчеркивают, что этот эпизод должен опираться на исторически существующий ритуал, содержащаяся здесь текстуальная отсылка к голосу Бога Отца приписывает Иисусу особую роль уже в первых главах текстов Матфея, Марка и Луки:

Когда же крестился весь народ, и Иисус, крестившись, молился: отверзлось небо, и Дух Святый нисшел на Него в телесном виде, как голубь, и был глас с небес, глаголющий: Ты Сын Мой Возлюбленный; в Тебе Мое благоволение! (Лк. 3:21–22).

Появление голубя как символа трансцендентного авторитета уходит корнями глубоко в месопотамскую, а затем и еврейскую традицию, но особенно примечательным я нахожу подчеркивание «телесного вида» голубя и прямое употребление слова «глас». Присутствие Бога Отца имеет здесь физическую реальность, которую оно редко, если вообще, обретает в Ветхом Завете.

На этом фоне сцена, называемая Преображением, стала ключевой для богословского понимания Иисуса как Бога во плоти. Примерно в середине Евангелия от Матфея, через несколько дней после того как апостол Петр впервые употребил слово «Христос» по отношению к учителю, Иисус взял с собой «Петра, Иакова и Иоанна, брата его, и возвел их на гору высокую одних», где «преобразился пред ними» (Мф. 17:1–2). Происходит и визуальная, и социальная перемена: «и просияло лице Его, как солнце, одежды же Его сделались белыми, как свет. И вот, явились им Моисей и Илия, с Ним беседующие». Найдя, что «хорошо нам здесь быть», Петр предлагает сделать эту ситуацию постоянной, устроив «здесь три кущи: Тебе одну, и Моисею одну, и одну Илии». Но его прерывает «глас», который повторяет из «светлого облака» уже сказанное Богом после крещения Иисуса: «Сей есть Сын Мой Возлюбленный, в Котором Мое благоволение; Его слушайте». Слова «Его слушайте» повышают авторитет Иисуса, а реакция апостолов на Божий голос теперь напоминает нам о Моисее при первой встрече с Богом Ветхого Завета: «ученики пали на лица свои и очень испугались» (Мф. 17:6).

Однако в следующих фразах Преображение превращается в боговоплощение: «Но Иисус, приступив, коснулся их и сказал: встаньте и не бойтесь. Возведя же очи свои, они никого не увидели, кроме одного Иисуса». Светлое облако, из которого говорил Бог, исчезло. Если теперь апостолы не видят никого, «кроме одного Иисуса», это означает, что его физическое присутствие как человека, проявляющееся в прикосновении и словах, возобладало над физическим присутствием голоса Бога Отца, назвавшего его «Сын Мой Возлюбленный». Воплощение, таким образом, происходит в тот самый момент, когда присутствие преображенного человеческого тела Иисуса, которого апостолы видят «одного», предстает отсылкой к голосу Бога Отца. В христианском прочтении текста именно в этом отрывке Иисус становится Христом и одним целым с Богом Ветхого Завета, что придает событию Преображения высший статус первой эпифании предвечного триединства Бога. Мы видим, как Евангелие связывает Троицу с воплощением при помощи голоса как исконного средства их общей материальности. Индивидуальное человеческое тело Иисуса придает Божьему голосу физическую субстанцию – не превращая, однако, голос Бога в голос с индивидуальным звучанием.

Причастность триединому Богу не означает полной свободы Иисуса от возможной человеческой слабости. Главы о его страстях в Евангелии от Иоанна раскрывают эту неоднозначность воплощенного Иисуса в сценах, подчеркивающих смущение, которое могла вызывать его жизнь. Как человек, Иисус страшится телесных страданий, чью