Жизни голоса. Опыт о близости - Ханс Ульрих Гумбрехт

к голосам в воображаемом, чем принято считать. Что касается выражаемого этими голосами содержания, то действительно трудно провести различие между галлюцинациями и воображаемым: и то и другое проявляется во всех чувственных модальностях; и то и другое переключается между состояниями субстанции без внутренней и внешней формы и состояниями формы и артикуляции; и то и другое особенно близко к функциям человеческого тела. Что до их происхождения, нельзя исключать, что голоса, слышимые при шизофрении или паранойе, восходят к воспоминаниям о реальных голосах, как это обычно бывает с голосами в нашем воображаемом. Наконец, и слуховые галлюцинации, и голоса в воображаемом бросают вызов агентности. Психиатрическое лечение и определенные религиозные практики стремятся ослабить кажущуюся абсолютность слуховых галлюцинаций; в то же время мы увидели, как личные практики пытаются совладать, зачастую безуспешно, с эквивалентными эффектами, возникающими в результате взаимодействия между голосами и воображением.

Я не собираюсь полностью размывать границу между слуховыми галлюцинациями и голосами в воображаемом. Но, показывая, что они ближе друг к другу, чем обычно предполагается, мы получаем аргумент против безусловного причисления слуховых галлюцинаций к категории патологий. Явления, к которым мы обратимся в следующей главе, – например, голоса трансцендентности, или голоса божеств, а также голос совести, – во многом соответствуют понятию слуховой галлюцинации, не будучи чем-то патологическим. Установив для определенных голосов в воображаемом, которые не зависят от человеческой воли, такое эпистемологическое место, мы можем попытаться понять специфику их статуса и функций в истории культуры. Именно такую задачу ставит перед собой американский ученый Джулиан Джейнс в своей чрезвычайно спекулятивной, эксцентричной и потому вдохновляющей книге «Происхождение сознания в процессе слома бикамерального разума»76.

Вместо того чтобы искать возможные основания в тех или иных деталях современных исследований мозга, Джейнс с самого начала прямо и уверенно утверждает, что галлюцинации существуют независимо от культурной среды: «Галлюцинации должны иметь некую врожденную структуру в нервной системе, которая лежит в их основе. Это становится очевидным при изучении вопроса на примере людей, полностью глухих от рождения или с очень раннего детства». Таков фон, на котором он, сосредоточиваясь на одних только слуховых галлюцинациях, переходит к двум позициям, которые связаны с некоторыми из наших предшествующих анализов и размышлений в этой главе и развивают их дальше. Подтверждая наблюдение, что ни воображаемые представления, высвобождаемые восприятием голосов, ни попытки воображать голоса нельзя полностью подчинить человеческой воле, Джейнс подчеркивает роль «звука как наименее контролируемой из всех чувственных модальностей» и заключает, что именно по этой причине голос как средство языка стал решающим для человеческой эволюции. Далее Джейнс, настаивая на специфических особенностях звука и голоса в сравнении с другими чувственными модальностями, выдвигает еще одну гипотезу, которая сжато выражает некоторые из наших впечатлений о функциях голосов, а также имплицитно предполагает, почему галлюцинации преимущественно связаны со звуком. Звуковые медиумы, по его мнению, обладают особым авторитетом – эту интуицию он иллюстрирует отсылкой к голосам богов и голосам при шизофрении, «которые для пациентов более реальны, чем голос врача». Ощущение верующих, что боги связываются с ними прежде всего посредством голосов, может отражать человеческое желание, чтобы их сообщения были непререкаемыми.

Неконтролируемость и авторитетность как взаимодополняющие ключевые свойства голоса превращаются в лейтмотив смелого предположения об эволюции человеческого сознания. В своем безусловно радикальном прочтении «Илиады» Джейнс отделяет греческих и троянских воинов, которые исключительно действуют, от богов, которые исключительно говорят, и интерпретирует это разделение и эту одновременность как раннюю «бикамеральную» форму человеческого разума, описывая сознание как последующую стадию пересечения двух этих сторон, действия и речи, в единой системе. Обсуждать этот ход мысли в соответствии со стандартами научного или хотя бы исторического реализма, конечно, бессмысленно. Интеллектуальная ценность книги Джейнса заключается в экспериментальных концептуальных конфигурациях, к которым нас побуждают отнестись всерьез. Что касается различных выявленных нами типов напряжения между голосами, воображаемым и агентностью, у нас есть основания поиграть с идеей, что звук и голос, как и наименее контролируемые, и наиболее авторитетные из всех чувственных модальностей, сыграли решающую роль в возникновении сознания как вместилища человеческой воли. Можно, в сущности, пойти еще дальше и осмыслить волю и агентность как пересечение неконтролируемой энергии голоса с его контролирующим авторитетом.

Такие понятия, как «агентность», «авторитет», «энергия» или «воля», действительно сходятся в том, что поднимают неизбежный для современных гуманитарных научных дискуссий вопрос о соотношении власти и разных форм голосового исполнения. Дистанцируясь от почти бесконечного количества далеко идущих и, в сущности, метонимических определений, которые породила эта сосредоточенность, я склонен отдать предпочтение одному смыслу, который больше сфокусирован на телесном аспекте существования, и тем самым подчеркнуть укорененность власти в насилии, понимаемом как процесс строго физический. Если называть насилием любое поведение, направленное на телесный захват пространства вопреки сопротивлению других тел, включая такие отдельно взятые акты жестокости, как изнасилование или убийство, то кажется оправданным говорить о власти как о потенциале насилия, а не как о части того насилия, которое реально совершается.

С этой точки зрения можно сказать, что, с одной стороны, голосовое исполнение, зависящее от использования органов тела, и, с другой, власть как простой потенциал насилия принадлежат к онтологически раздельным жизненным сферам. Наш вопрос, таким образом, смещается от власти к возможным связям между голосами и насилием на уровне физического существования, не приходя ни к каким четким наблюдениям или тезисам. Как и в случае с большинством других типов агрессивного поведения, акты насилия нередко (но не обязательно) сопровождаются звуками голоса – эта привычка роднит людей с большинством других млекопитающих. К ее культурно развитой форме относятся боевые песни в командных видах спорта или исполнение военных песен. Притом что вокализация и насилие, таким образом, неизбежно и вместе с тем неспецифически связаны внутри материальности человеческого существования, наиболее интересны могут быть, как ни парадоксально, те случаи их конвергенции, когда вокальные эффекты преднамеренно исключаются из осуществления насилия. В нескольких речах, произнесенных им после официального принятия решения об истреблении евреев на Ванзейской конференции в январе 1942 года, Генрих Гиммлер выразил озабоченность «благопристойностью» (Anständigkeit) поведения своих эсэсовцев по отношению к совершаемому ими насилию и, как следствие, горам трупов убитых. Решением, на которое он намекал, было молчание, с той вероятной импликацией, что воздержание от слов позволит СС сохранить «благопристойность» и обезличит операцию индустриализированного убийства, тем самым усугубляя ужас возможных жертв и свидетелей.

Эта странно смутная ассоциация Гиммлера возвращает нас от осуществления насилия к феномену и понятию власти. Быть может, сокрушительнее всего власть действует тогда, когда остается простым осознанием потенциала, без перехода в реальные семантические или физические эффекты вокального исполнения. Хотя было бы слишком оптимистично приписывать вокальному исполнению эффекты, ослабляющие контроль со стороны власти и причиняемую ею боль, восприятие голосов неизбежно вызывает в нашем воображении индивидуальные импульсы, которые могут ускользать от чужой воли к власти.

*

Именно в этом смысле, из‑за вмешательства воображения, связь между голосовым исполнением и властью напоминает различные аспекты, в которых голос может бросать вызов агентности. Под «агентностью» я разумею человеческую способность наделять индивидуальные и коллективные формы поведения намерением и эффектом воплощения в реальность наших представлений о будущих ситуациях, какими бы грандиозными или скромными эти представления ни были. В этом смысле различные трудности, связанные с агентностью, явились точкой сборки для наших попыток осмысления трех разных форм взаимодействия между голосами и воображением в этой главе. Мы увидели, как трудно бывает контролировать процессы в воображаемом, вызванные восприятием голосов; вызывать в воображаемом звучание отдельных голосов; и справляться с воздействием голосов из слуховых галлюцинаций. Все это типы поведения на краю