Жизни голоса. Опыт о близости - Ханс Ульрих Гумбрехт

различие между двумя немецкими глаголами, в основе которых лежит Ruf. Совесть «вызывает» бытие (aufrufen), но совесть также и «призывает» бытие (anrufen). Для понимания причины ассоциирования голоса с совестью более релевантным оказывается второе значение (anrufen), поскольку оно приписывает зову личную направленность и настоятельность, тогда как aufrufen («вызывать») просто объявляет на общем уровне, что в будущем на карту будут поставлены некие экзистенциальные задачи. Личная направленность anrufen, которую Хайдеггер не хочет видеть превратно понятой как «только „образ“», сопровождается «моментом удара, внезапного потрясения», а в конечном счете и мощными событиями изменения наших позиций и настроений92. Если, однако, голос, зов, anrufen, направленные на индивидуальное бытие, играют важную экзистенциальную роль, вызывая внезапные разрывы в наших настроениях и нашем отношении к собственной самости, то мы и в самом деле можем допустить, как предполагает «Бытие и время», что в голосе совести конкретное артикулированное содержание теряет актуальность. Хайдеггер заходит даже настолько далеко (пожалуй, слишком далеко), чтобы написать, что, «беря строго», зов совести «не имеет что поведать» и что поэтому «совесть говорит единственно и неизменно в модусе молчания» (das Gewissen redet einzig und ständig im Modus des Schweigens). Быть может, характерный для Германии 1920‑х годов экспрессионистский стиль, пронизывающий эти размышления, заходит слишком далеко в своей интерпретации зова совести, когда преуменьшает роль содержания при помощи грубого парадокса совести, которая «говорит в модусе молчания». И все же хайдеггеровское описание совпадает с нашим впечатлением, что голоса религиозной трансцендентности, как правило, уделяют содержательному измерению меньше внимания.

Таким образом, мы начинаем понимать, что личная направленность, или, как можно ее назвать, «призыв», выступает основной составляющей того, чего столь многие из нас ожидают от божественных голосов и от голоса совести. Для этого эффекта призыва, личного обращения, направленности Хайдеггер использует особенно яркую метафору: «За кажущейся неопределенностью содержания зова нельзя упускать уверенную ударную направленность зова». Немецкое слово, в английском переводе «Бытия и времени»93 переданное как direction94, – гораздо более выразительное составное существительное Einschlagsrichtung, баллистическая и нередко военная метафора, соединяющая направленность с физическим воздействием или даже ударом, попаданием, что наводит читателей на мысли о пуле. В сравнении с подобной мощью направленности зова совести – результатом «услышанности» и истолкования этого зова – вопрос о том, возможно ли вообще услышать нечто бессодержательное, должен оставаться смутным и лишенным окончательного ответа. Прежде всего Einschlagsrichtung придает голосу совести коннотацию реальности вне акустического измерения. Не исключено, что такая неакустическая ассоциация с реальностью и выступает одной из причин нашей склонности связывать голоса с трансцендентной силой, хотя мы не можем приписать им никакой акустической специфичности.

*

Нет смысла исследовать биографический или и вовсе политический подтекст, который мог подтолкнуть Хайдеггера к выбору такого слова, как Einschlagsrichtung, для иллюстрации того, что он находил решающим в голосе совести, тем более что в его случае подобные изыскания нередко приводят к неприятным или отталкивающим результатам. И все-таки, приняв к сведению анализ совести как «исходного феномена присутствия» в «Бытии и времени», мы можем уловить и определить новый мотив, который чрезвычайно важен для нашего процесса раскрытия аспектов и функций человеческого голоса в целом, мотив, выявленный нами при рассмотрении голосов трансцендентного авторитета.

Сами того не сознавая, люди, по-видимому, наслаждаются ощущением, что голоса обращаются к ним лично, и даже стремятся к этому чувству независимо от содержания; возможно, таково еще одно объяснение навязчивой тяги приписывать голоса божествам и импульсам совести. Конечно, функция «обращения» не исчерпывается исключительно голосами («обратиться» к другому человеку можно и при помощи улыбки), но, с другой стороны, трудно представить себе голос без эффекта обращения. Нам хочется, чтобы голоса взывали и обращались к нам как к личностям, и чем интенсивнее, тем лучше. Если бы совесть как функция нашей психики не производила впечатления голоса, призывающего с «ударной направленностью», она, вероятно, не могла бы с таким успехом затрагивать нас личностно, заставляя менять наше поведение. Из-за этого эффекта личного обращения, связанного с божественными голосами, они так часто называют имена людей, с которыми собираются говорить, в религиозных текстах: «Моисей! Моисей!» – вот первые два слова, которые Бог, все еще из неопалимой купины, произносит в Исходе. И мы жаждем такого персонального обращения, даже если предвидим, что оно также может вызвать чувства смущения, страха и вины.

Но как именно голосам удается дарить нам чувство, если не уверенность, что обращаются лично к нам? Есть основания сомневаться в том, что этот эффект и наши реакции на него так уж связаны с артикулированным содержанием или индивидуальными звуковыми профилями. Может, этот эффект и реакция на него принадлежат к некоему элементарному уровню социальности, на котором окружающие нас голоса еще сохраняют нейтральность, подобную той, которую мы связываем с голосами богов и с голосом совести? Прежде чем сосредоточиться на смыслах или на конкретных звуковых профилях, мы приписываем человеческим голосам намерения, то есть волевую динамику, и соотносим такие воображаемые намерения других людей с нами самими. Без этой проекции воли мы не могли бы чувствовать, что к нам обращаются или взывают голоса, говорящие на неизвестных нам языках, или такие, чьи способы выражения мы пока не понимаем. Для функционирования подобных структур личного обращения и направленности требуется физическая субстанция реального звука. Только реальный звук нарушает нашу сосредоточенность на других объектах восприятия; только через реальный звук обращение становится движением в пространстве, достигающим наших тел и воздействующим на них. Уже благодаря самому присутствию физических голосов вокруг нас мы можем ощутить себя призванными – и потенциально являемся социальными существами еще до того, как начнем взаимодействовать.

Возможно, в этом же заключается и причина человеческой жажды личного призыва со стороны богов, которых мы воображаем, и стремления приписывать им голоса нейтрального совершенства вне зависимости от их откровений и заповедей – пусть даже теперь мы понимаем, что представление о Боге не обязательно требует голоса. Но этот импульс еще и неминуемо рождает разочарование и страдания, поскольку для того, чтобы по-настоящему утолить нашу тоску по личному обращению, нейтральным голосам трансцендентности потребовалась бы физическая субстанция, которой они предложить не могут. Следует ли в таком случае констатировать с примесью иронии, что ставить обращение трансцендентных авторитетов в зависимость от голосов – плохая идея? Один из ответов на эту дилемму – светский ответ – кроется в том внимании, которое большинство из нас уделяют голосу совести как голосу внутреннему, светскому и по-иному трансцендентному, и в авторитете, который мы ему приписываем. Другой, гораздо более обширный ответ на наше желание трансцендентного призыва предлагают религиозные культуры, причем для этого им не обязательно утверждать физическую реальность божественных голосов. Можно, пожалуй, сказать, что некоторые религии целиком функционируют как сложные компенсации той энергии личного обращения, которой не могут предоставить их божества.

Сосредоточенность на голосах трансцендентного авторитета позволила показать, как две глубоко различные попытки справиться с их отсутствием в физической реальности сформировали теологию и религиозную практику иудаизма и христианства. Иудейским способом решения этой проблемы, помимо зыбкого присутствия слова «коль» и «голоса-вещи» в качестве его потенциального референта, явилось параллельное существование Торы как Божьего слова в письменном тексте и как Божьего слова в предполагающем использование голосов процессе чтения и интерпретации людьми. Христианскую альтернативу составляют боговоплощение в лице Иисуса Христа, парадокс тринитарного монотеизма и священство как делегирование божественной привилегии воплощения человеческим голосам.

Наша попытка разобраться в различных способах связи голосов с фигурами и функциями трансцендентного авторитета породила некоторые неожиданные перспективы рассмотрения иудео-христианского наследия. Вопрос о том, почему столь