Жизни голоса. Опыт о близости - Ханс Ульрих Гумбрехт

на пике мировой славы, прибыл в немецкий портовый город Бремерхафен, чтобы отслужить восемнадцать месяцев в американской армии, я только начал учиться в гимназии. Моим первым иностранным языком была латынь, и я считал, что из‑за недостатка природных способностей мне нужно по много часов в день посвящать упорной и сосредоточенной учебе. Получив, подобно многим одноклассникам, в подарок от родителей транзисторный радиоприемник, я любил брать его с собой в постель, чтобы тайком слушать по ночам популярные музыкальные передачи, в основном на American Forces Network (AFN) – тогда самой доступной радиостанции в Южной Германии. Хотя по-английски я не понимал ни слова, низкий и – для меня – экзотически мелодичный голос ведущего завораживал меня так же, как «Diana» Пола Анки, первая моя любимая песня.

С прибытием на старый континент Элвиса Пресли это удовольствие достигло нового уровня интенсивности. Время от времени я слышал упоминания его имени на AFN, и мне нравились некоторые его хиты с еще непривычным для меня рок-н-ролльным битом, прежде всего «Jailhouse Rock» и «King Creole», – отчасти в порядке молчаливого протеста, ибо моя мать называла эти песни доказательством безвкусности, чтобы не сказать упадочности, американской культуры. Элвис Пресли придавал AFN новый тон гордости и престижа, а каждая его песня занимала центральное место в различных ежедневных шоу. Однажды поздно вечером я, лежа в постели, впервые услышал Don’t, чья медленная мелодия и богатство привяжут меня к голосу Элвиса на всю жизнь. Слово don’t, четырежды повторяемое в начале, а также завершающее песню, раскрывало этот голос в его темной красоте, которая захватила мое внимание, пробирая до мурашек и повергая в приятную оторопь, а затем, когда спустя примерно три минуты все исчезло, – сладкую печаль. Казалось, между «Don’t» Элвиса и мной ничего нет; песня звучала естественно и искренне, с неизведанной летней теплотой. На несколько кратких мгновений в середине «Don’t» слова переходили в торжественную речь, напомнившую мне, как министранту, о воскресной утренней мессе, пусть в них и не было той внушительной серьезности, к которой я привык в своем религиозном мире.

Послушав «Don’t», даже моя мать признала, что «петь Элвис Пресли умеет». Я же мечтал перевоплотиться в этот голос, хотя мой собственный голос еще не стал мужским. Согласно истории, которую я впоследствии услышал от родителей, поведавших ее с неожиданной гордостью, я, вероятно, ухитрился выучить текст «Don’t» (которого не понимал) наизусть, запомнить мелодию и худо-бедно исполнить эту песню к веселью ободрявших меня гостей или друзей, которые у нас ужинали. Но в какой-то момент, надо думать, это занятие повергло меня в расстройство и смущение, ведь скопировать голос Элвиса, не говоря уже о том, чтобы стать с ним «одним целым», я, очевидно, никак не мог. Но из этого исключительно захватывающего опыта родилось непреходящее чувство признательности Элвису и даже некая привязанность к нему. При всей приверженности более каноническим культурным пластам, которую я сам себе предписывал, я следил за драматическими успехами и неудачами его жизни, принимая их близко к сердцу, болея за Элвиса и страстно желая, чтобы он и оставался «Королем», и был счастлив в семейной жизни. Его проблемы с рецептурными препаратами, лишним весом и нечистыми на руку финансовыми менеджерами ранили меня точно так же, как его триумфальное возвращение на сцену в Лас-Вегасе в 1969 году стало причиной радости и восхищения. Песенный жанр, к которому я питаю пристрастие, остается неизменным. Помимо «Don’t», ранней «Love Me Tender» и «Can’t Help Falling in Love with You» 1961 года, меня по-прежнему глубоко трогает «As Time Goes By» в записи последнего живого выступления Элвиса на сцене Market Square Arena в Индианаполисе. Каждая из этих песен передает ауру, диапазон и силу его голоса с ошеломляющей полнотой присутствия.

О смерти Элвиса Пресли 16 августа 1977 года, которую нельзя было назвать ни особенно неожиданной, ни ожидаемой, я узнал в Рио-де-Жанейро. В тот период мое пристрастие к американской популярной культуре и ее заметно стареющему королю казалось мне несовместимым с моими политическими и интеллектуальными устремлениями. Пусть и не желая открыто выказывать свою реакцию, я сразу понял, как много значит для меня это известие, которое впервые вызвало несколько несоразмерный вопрос о том, как мне жить без любимого голоса. Ни одна другая смерть, ни других знаменитостей, ни любимых родственников, не действовала на меня столь угнетающе. Несколько дней мне трудно было сосредоточиться на работе, на разговорах с друзьями или на пышной красоте пейзажей Рио. Неужели я утратил один из якорей экзистенциальной надежности?

Последующие дни экзистенциально подтвердили то, что я, быть может, предугадал по причинам практическим. Голос Элвиса, никогда не слышанный мною вживую, сохранял для меня присутствие в многочисленных записях и на разных радиостанциях. Жизнь без Элвиса Пресли оказалась возможной, хотя нечто существенное, на что я не смог бы указать, исчезло. Пока я продолжал слушать мои любимые песни Элвиса, его биография и ее исторический контекст стали для меня сначала объектами интереса, а вскоре также изучения и письма, что отчасти позволило мне понять, почему этот голос стал таким незаменимым. Он сопровождал меня на всем пути от детства к превращению в самостоятельную личность, уже не контролируемую родителями. Но было в этих песнях еще и нечто неповторимо американское, некий далекий и в то же время знакомый мир, все еще оптимистичный, все еще живущий в ладу с собой и даже в любви к себе. Кроме того, их звучание отсылало к присутствию афроамериканской культуры, и не случайно голос Элвиса Пресли был открыт звукозаписывающей индустрией как «черный голос» – во времена, когда доступ к широкой аудитории, которую он, белый южанин, сумел покорить, для афроамериканцев оставался закрытым. После пика войны во Вьетнаме на рубеже 1960–1970‑х годов тот обманчиво прекрасный мир социальной сегрегации и всеобщего самоупоения начал пропитываться привычкой сомневаться в себе и постоянной самокритикой. На заключительном этапе карьеры Элвиса его голос рисовал картину такой Америки, которой больше не существовало.

Я избегал признавать, как люблю этот голос, и даже самому себе не признавался в том, как сильно влечет меня его мягкая, всепоглощающая полнота и теплота. И все-таки телесный резонанс с его звучанием, со всеми сопутствующими коннотациями оставался, должно быть, сильным, потому что иначе я, как мне кажется, не выбрал бы в конце 1980‑х годов Соединенные Штаты в качестве новой страны для своей семьи и себя самого в качестве места, где предстояло жить моим детям, а позже и внукам. Голос Элвиса поддерживал связь с той неназванной, гораздо более счастливой, уже не существующей Америкой.

Когда спустя пять лет после окончательного переезда в Калифорнию мы с женой решили предпринять классическую поездку по стране вместе с нашими четырьмя детьми, каждому из нас дозволялось выбрать по одному пункту маршрута. Я не колеблясь выбрал Грейсленд в штате Теннесси – купленное Элвисом для родителей в 1957 году поместье с особняком, где спустя двадцать лет умер и был похоронен рядом с матерью он сам. В тот день в этом туристическом месте, в окружении разносящегося по всем комнатам голоса Элвиса я снова был удивлен – и все так же смущен – его воздействием на меня спустя столько лет. Я рыдал, услышав любимые песни, ошеломленный той интенсивной властью, которую они имели надо мной в Грейсленде, где все напоминало о присутствии Элвиса.

*

Вероятно, из‑за столь раннего появления в моей жизни голос Элвиса Пресли был вездесущим и странно трудным для понимания. Голос Эдит Пиаф, напротив, занимал и до сих пор занимает в моей жизни более конкретное, почти отчетливое место. Узнав, в большей степени на уроках истории в гимназии, чем от родных, о национал-социалистическом прошлом Германии, которое закончилось за три года до моего рождения, я ощутил желание приобщиться к иному национальному