Жизни голоса. Опыт о близости - Ханс Ульрих Гумбрехт

которое уже не является пространством одиночества. Мне хочется оставаться там «всегда». Этот плавный контраст между мелодраматически произносимыми словами и пением Уитни Хьюстон во всей его прекрасной силе повторяется еще дважды, еще дополнительно усиливая удовольствие от ощущения, как будто тебя обнимают, но при этом ты не теряешь себя.

Песня завершается несколькими музыкальными вариациями и синтаксическими повторами фразы «I will always love you». Любовь уже не тема – любовью становится сам голос. Он оборачивается телесной близостью, предоставляющей мне пространство. Для меня всегда было важно, что голос этот принадлежит афроамериканке, ибо я наивно стремлюсь быть частью всей культуры, страны, нации и общества, которые выбрал, во всем их волнующем разнообразии. И все же голос Уитни Хьюстон как будто не ведает индивидуальных или культурных границ; он ощущается как ласкающая близость со стороны всех других и по отношению ко всем другим, которая стала присутствием любви посреди моей жизни, и с тех пор мне всегда хотелось, чтобы она оставалась интенсивной и приносящей удовлетворение.

Среди самых дорогих для меня голосов голос Уитни Хьюстон – хронологически ближайший ко мне. Будучи на пятнадцать лет старше нее, я с самого начала испытывал гордость за растущий, а вскоре и всемирный успех ее певческого искусства, и это признание впервые дало мне прочувствовать, как трудно описывать отдельные голоса. Читая в «Нью-Йорк таймс», что голос Хьюстон – «техническое чудо от его бархатистых глубин до яростного среднего регистра и звеняще-воздушных высот»96, а в «Роллинг стоун» – что он демонстрирует «глубочайшее чувство и техническое совершенство»97, я понимал, что эти описания одновременно адекватны и недостаточно точны. Однако единственная дискурсивная альтернатива, которую я когда-либо видел, – это попытка вместо физической и музыкальной реальности голосов фиксировать вызываемые ими реакции. Читая биографические сведения о Уитни Хьюстон, я узнал, что она получила классическое образование под честолюбивым материнским руководством и пела госпел в своей церкви, но эта информация не приближает меня к пониманию моих реакций. Слушать этот голос, вспоминать и представлять себе исполнение Хьюстон стало для меня чем-то жизненно важным, пожалуй, даже незаменимым, без какой-либо определенной причины – вот и все, что я могу сказать.

Следя за ее карьерой с восхищением и любовью, я также глубоко огорчался, узнавая о снижении общественного интереса или о трудностях в ее частной жизни. Но хотя я, как и многие, испытал шок и сочувствие, прочитав, что ее брак выродился в насилие, я вместе с тем осознал, что это открытие только усилило мое восхищение чистой красотой ее голоса. Она не только превратила такую песню, как «I Will Always Love You», в присутствие любви: в ее голосе звучала и ее личная боль.

Смерть Уитни Хьюстон 11 февраля 2012 года подействовала на меня так же сильно, как и смерть Элвиса Пресли тридцатью пятью годами ранее, хотя эмоции вызвала совсем другие. Пусть я и знал теперь, что благодаря записям никогда не потеряю ее ласкающий голос, я испытал нежелание принимать тот факт, что она утонула в ванной комнате отеля «Беверли-Хилтон» из‑за болезни сердца и употребления кокаина. По меркам освещения в современных СМИ эта смерть не была даже драматической и исключительной, не говоря уже о героической; это была смерть, недостойная подобной красоты. Похороны, состоявшиеся неделю спустя в ее родном штате Нью-Джерси, собрали родственников, друзей, коллег и – удаленно – целую нацию истинных почитателей. Траурный панегирик Кевина Костнера, полный любви и печали, прозвучал пронзительнее любого сценария. Спустя двадцать лет «I Will Always Love You» вновь поднялась на третье место чартов «Билборд». Еще сильнее, чем сожаление и скорбь, я чувствовал утешение и благодарность, вспоминая, что такая красота вообще была возможна. И она по-прежнему с нами.

*

Все эти любимые голоса вошли в мою жизнь в определенные моменты и по определенным причинам, но остались со мной не в виде хронологической истории отдельных воспоминаний, а все одновременно, во всем многообразии настроений с их телесным резонансом. Они стали субстанцией жизни без внутренних различий. Хотя, например, годы, когда для меня так важен был голос Уитни Хьюстон, я вспоминаю как олицетворение широкого оптимизма, ныне кажущегося иллюзией, звучание этого голоса превратилось в обетование всей полноты любви, смешанное с более мрачными оттенками жизненной реальности.

Песни Адель я впервые услышал благодаря моим детям, которые принадлежат к ее поколению. Мне было тогда около шестидесяти лет, я не имел четких профессиональных планов и находился в состоянии постыдной слабости в плане своих эмоциональных привязанностей. Я чувствовал себя поверхностным, неспособным пользоваться возможностями той прекрасной жизни, которая у меня была, и все-таки не желая считать, что это и есть ее кульминация. Ничто не предвещало, что мне может помочь голос женщины, по возрасту годящейся мне в дочери, а по стилю и настроению слишком далекой, чтобы заинтересовать меня. Затем, во время трехмесячной научной стажировки в Берлине в 2012 году, эта усугубляющаяся бесцельность переросла в страх и депрессию. Находясь по большей части в одиночестве и, таким образом, сталкиваясь с самим собой, я осознал, что допустил распад тех близких и полных любви отношений, которые поддерживали меня всю жизнь.

Я понятия не имел, как вернуться к той любви. Все, что мне оставалось, – это изо дня в день влачить рутинное существование, без всякой мотивации и опоры, по большому счету – только из трусливого страха перед самоубийством. Каждый утренний подъем давался с трудом, так как у меня не было сил покидать бессознательность сна и вступать в мир, в котором ничто меня не привлекало. В таком-то состоянии я случайно и услышал песню Адель «Someone Like You», которая, выйдя в январе 2011 года, принесла ей первое мировое признание и в дальнейшем постоянно транслировалась в Европе и Северной Америке. Скорее всего, я слышал ее и раньше, но теперь вдруг понял, что этот голос способен облегчать мне переход от сна и забытья к каждому новому дню – и, таким образом, выполнять гораздо более регулярную функцию, чем любой другой из моих любимых голосов.

Именно так все и происходило еще несколько недель, в отсутствие каких-либо иных перемен. Прежде чем заняться чем-либо еще, я каждое утро, проснувшись, слушал «Someone Like You», причем почти пять минут записи всегда включали в себя те секунды, когда я выбирался из постели и вставал на ноги. Если «Someone Like You», вместо того чтобы рассказывать историю, сосредоточивается на конкретном настроении, то первые мгновения, подобно началу «Me and Bobby McGee», рождают эффект возобновления уже начатого разговора: «Я слышала, ты остепенился, / Нашел девушку и теперь женат, / Я слышала, твои мечты сбылись, / Наверное, она дала тебе то, чего не смогла дать я» (I heard that you’re settled down / That you found a girl and you’re married now / I heard that your dreams came true / Guess she gave you things, I didn’t give to you). Ситуация, рисуемая в этих словах, имела мало общего с моей собственной. Моя любовь не была заброшена и забыта – скорее, она сбилась с пути и пришла в упадок из‑за недостатка заботы и нежности, в чем был виноват я один. Голос Адель предлагал не возможность самоотождествления, а простую непрерывность звучания без особой подвижности и вариаций: звук лился как бы издалека, из одиночества, безнадежный и ничего не обещающий, хриплый от неутихающей боли и смирения с судьбой. В этом голосе не было ни обнадеживающих иллюзий, ни угрозы еще горшего разочарования. Он упрямо хранил сознание непоправимо свершившегося конца. И на протяжении тех недель пустоты, когда мои горько-сладкие воспоминания утратили все краски, это упрямство голоса Адель каждое утро