Жизни голоса. Опыт о близости - Ханс Ульрих Гумбрехт

единение с ним происходит на более первозданном уровне телесности, в таком измерении, которое соответствует элементарной интуиции и состоянию материальности. Близость в этом измерении нельзя выразить через меньшее или большее расстояние; скорее, это некое сродство или, лучше сказать, смежность со всей остальной материей как чем-то таким, что занимает собой пространство и является осязаемым. Возможно, такая близость и есть основная причина, по которой нам нравится говорить, что за голоса, которые поглощают и захлестывают нас, «можно держаться», хотя в буквальном смысле держаться за голос, разумеется, невозможно. Пожалуй, речь о некоем элементарном физическом состоянии, в случае людей не столь полно функционализированном, как в случае животных, чьи инстинкты мы интерпретируем как полностью адаптированные физические и, соответственно, материальные реакции на вызовы окружающей среды. Будучи менее ориентированы на инстинкты, мы не отводим этой материальности четкого места в нашем существовании. Она всегда с нами, хотя мы не можем ни полностью вынести ее за скобки, ни до конца принять.

Если подобная материальность и есть та зона, где происходит поглощение слушателей захлестывающими голосами, то не исключено, что в этом также кроется причина замеченной нами поразительно стойкой ассоциации великих популярных певцов со смертью – разумеется, не как физической или прагматической связи между смертью и великими голосами, а в двух разных формах игры коннотаций. Первая такая игра коннотаций тавтологична, смерть здесь – чистая материя, утверждающая и подчеркивающая ту возникающую между людьми зону слияния, которую иногда могут порождать голоса. Другая коннотация действует по контрасту, акцентируя голоса как конденсацию жизни на фоне смерти. У таких коннотационных игр мало общего со структурами или с траекториями, в соответствии с которыми разворачивается голосовое поведение. Скорее, их надо интерпретировать как следы понимания, обеспеченного связью между потенциально захлестывающим воздействием великих певческих голосов и осознанием нефункциональной материальности в человеческом существовании.

Наша сосредоточенность на ситуациях, когда любимые голоса рождают не только впечатление, но и психофизическую реальность захлестнутости, привела нас к состоянию материальности внутри человеческого бытия, состоянию, которое мы всегда несем с собой и которое одновременно предшествует человеческой культуре и пронизывает ее, – хотя ни в наших повседневных языках, ни в трактатах западной философии нет четких понятий для его обозначения. Отсюда, по-моему, и берет начало ответ на мой главный вопрос: почему жизнь – и, вероятно, не только для меня – немыслима без любимых голосов? Они не только материально воздействуют на нас в ситуациях нестабильности, но и в буквальном смысле являются материей как медиумом первичной физической близости, разделяемой всеми людьми. Когда мы чувствуем, что мы материальны, мы никогда не оказываемся в полном одиночестве или под угрозой абсолютной разорванности. На этом основании, которое едва ли когда-либо выступает ясной отсылкой или четко очерченным смыслом в нашем сознании, голоса могут помогать нам в трудных ситуациях индивидуальной жизни. Быть может, говорить, что мы «держимся за голоса», – значит показывать границы осознания нами этой основополагающей материальности и способов ее выражения.

Поскольку свои размышления о человеческом голосе я адаптировал к статусу голоса как «сумбурной темы», окружив его серией анализов и аргументов, разработанных с разных точек зрения, я не чувствую себя обязанным завершать этот сумбурный опыт какой-нибудь одной окончательной точкой сборки или одним главным тезисом. Однако с учетом наблюдения о первозданной материальности99 и близости, которая при захлестывании поющими голосами становится почти в буквальном смысле осязаемой, для всех наших размышлений наметилась такая потенциальная точка сборки. Поскольку захлестывающие голоса привлекли наше внимание к этой первичной материальности и близости, можно ретроспективно сказать, что это было предпосылкой и что у нее была своя функция во всех других ситуациях, которые я называл жизнями голоса. Если воздействие человеческих голосов всегда активирует в воображаемом элементы, которые мы затем интериоризируем и накапливаем на восприимчивых уровнях нашей личности, то и в самом деле можно сказать, что действие голосов никогда не обходится без эффектов слияния, которые подразумевают наше первичное материальное существование.

Как предпосылка, импликация и следствие любой человеческой деятельности, чистая материальность составляет некий трансцендентный горизонт нашей жизни – не горизонт «превыше» человеческого существования, зарезервированный религиями для всевозможных «высших существ», а, так сказать, трансцендентный горизонт «внизу», горизонт субстанции и заземленности, о котором мы практически не думаем. Быть может, религии вынуждены обращаться к связи между богами и голосами потому, что эта концептуальная сфера затрагивает онтологию раздельности или же пересечения между чистой духовностью, выходящей за пределы жизни сверху, и чистой материальностью, выходящей за пределы жизни снизу. Ислам удерживает своего Бога на бесконечном расстоянии от голоса, подразумевающего материальность; христианство заходит далеко в слиянии двух этих трансцендентных горизонтов при помощи представлений и нарративов о голосе как о средстве боговоплощения; иудаизм же располагает широким спектром различных возможностей представления божественного голоса, тем самым наделяя Бога более неоднозначной – или более дифференцированной – онтологией.

Любое участие голосов в нашем поведении приближает этот трансцендентный горизонт материальности, лежащий ниже человеческого существования. Поэтому голоса всегда функционируют как раскрытие нашей смутной близости к другим людям, близости, в которой мы живем и в которой мы материальны. Но поскольку философы, похоже, обычно используют слово «раскрытие» применительно к ситуациям и событиям, когда феномены являют себя в полной мере, мы должны дифференцировать его значение, уповая на то, что размышления о голосах позволили нам хотя бы выработать в уме представление об этом первичном состоянии материальной близости – без полного выявления всех его аспектов и измерений. Размышления о голосах позволили лучше уяснить это чувство близости как экзистенциального измерения, даже если недостаточность концепций и аргументов для проникновения в суть голосов – единственное, что мы понимаем.

Признательность за интеллектуальную близость —

вот о чем я, заканчивая редактировать рукопись этой книги, думаю вместо обычного списка благодарностей за своевременные советы или критику. В отличие от большинства других проектов, которыми я занимался в течение последних пятидесяти лет, она возникла из увлечения, которое, казалось, было только моим и, таким образом, неизбежно оставалось в стороне от дискуссий, ведущихся в академических гуманитарных науках и в публичных сферах Северной Америки, Южной Америки и Европы. Друзья, которые реагировали на мою поглощенность «Жизнями голоса» и разные главы по мере написания, делали это в духе открытости и щедрости, придавая моему интеллектуальному уединению горизонт неожиданной живости. Итак, за годы внимания и диалога я признателен:

ВИТТОРИИ БОРЗО, читающей внимательнее всех;

АНДРЕА КАПРА, которого мне не хватает в стэнфордском кафе «Купа» каждое утро четверга;

КРИСТЕЛЬ БАЛЬТЕС-ЛЁР, способной воспринимать академические тексты на слух;

ЕВЕ ГИЛЬМЕР, доверявшей моему мозгу и разуму;

ГРЕЙСИ ПИНТУ БЕЛЛИН, находившейся на расстоянии слышимости из Куритибы;

ЕВЕ ХИМО СААДЕ, СТЕФАНО ПЕРПЕТУИНИ, СИЙИ ЦИ и прежде всего ЭТАНУ ХИРШУ, создававшим энергию гораздо более многолюдного семинара в Еврейском университете;

ИРИНЕ ХРОН и КРИСТИАНУ БЕННЕ, говорящим со снегом и с солнцем;

ЖЕЗИУ ЭРНАНИ БОМФИМУ ГУТЬЕРРЕ, который, сам того не зная, заглядывал мне через плечо;

ЛЕОНХАРДУ МЁКЛЮ, в чьем франконском голосе слышны космополитические нотки;

ОЗЛЕИ БЕГА и ГАБРИЭЛЮ ЛИМЕ ЛЕАЛЮ, чье присутствие в Кампу-Гранди не знало границ;

МЕЛАНИ МЁЛЛЕР, делающей убеждение обворожительным;

МАЙКЛУ АЛЬБЕРТУ, без бесед с которым не обходится ни один мой интеллектуальный интерес;

БИРГИТ МЮНХ и МАРКУСУ ГАБРИЭЛЮ, придавшим «голосу» ауру философской темы;

ТОМА ПАВЕЛУ, разделяющему агностическую веру в голоса трансцендентности;

ЛЮДВИГУ ПФАЙФФЕРУ, чья точность вдохновляет;

БРАЙАНУ ПАЙНСУ, сказавшему, что встречи ранним холодным утром ему по нраву;

АНЕ ПОМПЕ, задающей внезапные вопросы;

АНТОНИО РАФЕЛЕ, открывшему для