Жизни голоса. Опыт о близости - Ханс Ульрих Гумбрехт

нередко бывает трудно остановить или хотя бы сдержать мощные потоки воображения, высвобождаемые звуками голосов, то попытки вспомнить или придумать голоса в уме часто разочаровывают, как будто наша воля бессильна по-настоящему достучаться до воображения и заставить его работать. Наконец, существуют слуховые галлюцинации, являющиеся, несомненно, продуктами акустического воображения, однако такими продуктами воображения, которые не восходят ни к воле, ни к восприятию и, как правило, причисляются к кругу психиатрических патологий. Но поскольку на концептуальных основаниях невозможно, по-видимому, отделить слуховые галлюцинации от голосов божеств или от голоса совести, который, даже помимо своей воли, слышат многие из нас, то слуховые галлюцинации и трансцендентные голоса следует включить в один и тот же типологический раздел.

В трех этих различных соотношениях с воображением человеческий голос опять-таки предстает темой сумбурной. Выявленные нами связи: воображаемые представления, спровоцированные звучанием отдельных голосов; отдельные голоса, вызванные к жизни сознательным усилием воображения; и воображаемые голоса, существующие независимо от восприятия или человеческой воли, – отделены друг от друга и в то же время сложным образом переплетены. Дополнительно осложняет ситуацию, вынуждая нас отказываться от обиходных слов, которыми я до сих пор пользовался, невозможность, как ни удивительно, опереться на какое-либо общепризнанное философское понятие, которое должным образом учитывало бы все различные пласты и функции воображения, лежащие в основе человеческого существования. Таким образом, поскольку мы вступаем на малоисследованную интеллектуальную территорию, в своем анализе связи между голосами и воображением я буду придерживаться феноменологического пути терпеливого самонаблюдения, предварительно выработав базовое представление о воображении, достаточно открытое для того, чтобы допускать обращение к трем различным видам его отношений с голосом.

Для начала нам, помимо всеобъемлющего понятия воображения и в качестве второго философского основания, также понадобится гипотеза об особом статусе слухового воображения в противоположность другим чувственным модальностям воображения. Это необходимо для понимания воображения, активированного голосами; голосов, вызванных актами воображения; и голосов, возникающих в воображении независимо от восприятия или воли. В рамках этой сложной траектории (опять-таки отражающей сумбурность нашей темы) я рассмотрю роль голосов как вызова человеческому контролю, воле и агентности, роль, выступающую устойчивым аспектом и потенциальной точкой соприкосновения в различных взаимодействиях между голосами и воображением.

*

Слово «воображение» отсылает к способности человеческого разума производить содержание без синхронизации с актами восприятия вне нашего сознания. Хотя в конечном счете любое содержание человеческого разума, все «интенциональные объекты» и все представления, возможно, вытекают из восприятия, мы не обязательно вовлекаемся в реальный процесс восприятия всякий раз, когда активируем интенциональные объекты. Когда это не так, интенциональные объекты имеют статус воображаемого. С точки зрения несинхронности восприятию и вопреки предполагаемой исключительности повседневного использования воображения, акты воображения, таким образом, весьма важны для нормального функционирования разума. Конечно, у нас есть представления о солнечном пейзаже, о громкой песне или о сухом вине, когда мы воспринимаем их физически, но чем больше взаимодействие опосредовано языком, тем в меньшей степени это справедливо – и тем больше мы полагаемся на воображение.

Вопреки расхожему недопониманию, вызванному этимологией слова «воображение» (imagination) с тем же корнем, что «образ» (image), акты воображения не обязательно восходят к визуальным впечатлениям; они могут также проистекать из их слуховых, тактильных, вкусовых и ольфакторных эквивалентов (и любых других человеческих чувств). Кроме того, если несинхронность реальному восприятию остается основным критерием работы воображения, то все, что мы называем памятью, тоже принадлежит к этому измерению, пусть даже обыденный язык склонен отделять воображение, как нечто обращенное к будущему, от воспоминаний, берущих начало в прошлом.

Еще один аспект воображения касается происхождения проецируемых им впечатлений. Способны ли мы воображать лишь нечто воспринятое ранее (что в конечном счете означало бы, что любое индивидуальное воображение равнообъемно индивидуальному набору воспоминаний) или же воображение может рождать впечатления без подобных предпосылок? Преобладающее мнение склоняется к первой возможности, что объясняет, таким образом, почему Жан-Поль Сартр в своем трактате 1940 года «Воображаемое» (пожалуй, это вообще наиболее влиятельная публикация по теме) утверждает, что из воображения «невозможно узнать ничего нового»64. Хотя я, в принципе, согласен с позицией Сартра, я нахожу убедительным предположение, что воображение может соединять элементы различных предшествующих моментов восприятия в новаторские коллажеподобные ансамбли. Наконец, следует отметить, что работа воображения в значительной степени складывается из дополнения и завершения представлений, основанных на реальных впечатлениях. Ведь если такие представления по большей части фрагментарны, как замечает Сартр (на основе реального восприятия мы действительно всегда можем «видеть» лишь одну сторону интенциональных объектов), то обычно мы в конечном итоге переживаем их как нечто трехмерное или целостное благодаря воображению, восполняющему аспекты, которые отсутствуют в реальном восприятии.

Пока я описал воображение в пяти его различных свойствах как важнейшую способность и деятельность человеческого разума. Другой взгляд на это явление, преимущественно связанный со словами «образность» (imagery) и «воображаемое» (imaginary), обращает внимание на источник впечатлений, из которого могут черпать акты воображения65. Предлагая понимание «вымысла» как дискурса, основанного на воображаемом (в противоположность дискурсам, утверждающим, что они основаны на реальном восприятии), теоретик литературы Вольфганг Изер неоднократно характеризовал воображаемое как некий «безликий инертный потенциал»66. Чтобы раскрыть предикат «безликий» в этом контексте, я сначала воспользуюсь понятием «субстанция содержания», которое разработал датский философ языка Луи Ельмслев67. Усложняя элементарную лингвистическую концепцию «знака» как различия и связи между «означающим» (выражением) и «означаемым» (содержанием) посредством применения аристотелевского различия между формой и субстанцией к обеим ее сторонам, Ельмслев позволяет нам помыслить «субстанцию содержания» как такое измерение в нашем уме, где различные семантические и чувственные впечатления сосуществуют без форм внутренних различий и внешних обличий (в этом заключается сходство с «безликостью» Изера). Понимая воображаемое как субстанцию содержания, я подчеркиваю его статус потенциала – такого, который можно активировать и которому можно придавать форму в соответствии с разными конкретными ситуациями. В то же время «субстанция содержания» соответствует моей уверенности в том, что сложное своеобразное звучание конкретных голосов «слышится» единым синхронным образом, без необходимости припоминать формы их развертывания во времени и без различения тех или иных присущих им внутренних уровней и измерений.

Кроме того, большинство размышлений о воображаемом предполагают экзистенциальную близость к человеческому телу, хотя подобные интуиции почти никогда не высказываются вполне открыто. Пока мы мыслим воображаемое как неоформленный потенциал, эта близость должна быть близостью к человеческому телу как элементарной, допроизвольной структуре переживания, а не как четко очерченному объекту опыта (близостью к тому телу, которое Эдмунд Гуссерль называл Leib в противоположность телу как Körper). На многих своих семинарах Жак Лакан отмечал, что источником энергии для эротического желания и его воздействия, не обязательно видимого, на органы тела выступает не столько реальное восприятие, сколько воображаемое в этом смысле68.

Почему важна такая экзистенциальная близость между воображаемым и телами как элементарной структурой переживания? Я полагаю, что эта интуиция сходится с впечатлением, что эффекты воображаемого – особенно, пожалуй, эффекты акустического воображаемого – нередко происходят вне ментальной досягаемости для человеческой агентности и, таким образом, в возможной связи с преимущественно физическими процессами человеческого существования. Вместе с тем, завершая наше концептуальное раскрытие «воображения» и «воображаемого» в их различных измерениях, мы должны подчеркнуть, что не все их аспекты ускользают от агентности или и вовсе противятся ей. Если Вольфганг Изер настаивает на том, что для производства в нашем уме интенциональных объектов воображаемое как «безликий потенциал» требует действий или случаев активации, зачастую такая активация действительно восходит к индивидуальным