Оправдание черновиков - Георгий Викторович Адамович

Маяковский назвал гениальным четверостишие Пастернака, где рифмуется “шекспирово” и “репетировал”. – В известной своей статье “Как делать стихи?” (1926) В. В. Маяковский, неточно цитируя стихотворение Б. Л. Пастернака “Марбург” (1916), писал:

“Отношение к строке должно быть равным отношению к женщине в гениальном четверостишии Пастернака:

В тот день тебя от гребёнок до ног,

как трагик в провинции драму Шекспирову,

таскал за собой и знал назубок,

шатался по городу и репетировал”.

Но попробуйте прочесть вслух “Бессонницу” или “В Петербурге мы сойдемся снова”… – Т. е. упомянутое стихотворение О. Мандельштама “Бессонница. Гомер. Тугие паруса…” (1915) и стихотворение “В Петербурге мы сойдемся снова…” (1920).

Есть темы, которые стоили бы того, чтобы в них вдуматься… Одна из них – возможность победы Сальери над Моцартом… в некоторых умах и сердцах уже почти осуществляющаяся победа Анненского над Блоком… реванш Бодлера над Виктором Гюго. – Тема “победы Сальери над Моцартом” с характерным набором имен, значимая для Г. В. Адамовича, ранее более подробно была разработана в его статье “Начало”:

“…Моцарт и Сальери. Моцарты все труднее за Сальери поспевают, все безнадежнее тускнеют в соседстве с ними, уступая им место и первенство. Моцарты от своей даровитости, от легкости, с которой им все дается, от доверчивости, от безотчетной благодарности, переполняющей их души, что-то в мире проглядели, не заметили, считая, что и нечего замечать. Сальери же в своей грусти, в горестном сведении счетов с природой, по темным своим углам додумались и дочувствовались до «нового трепета» – слова Гюго о Бодлере, – и этим новым трепетом отравили остальное бытие, сделали пресным все, где его нет. О Моцартах часто говорят пустыми уклончивыми словами: улыбчивость, ясность, беспечность, мудрость, будто бы противоположная разуму, мгновенное постижение всех тайн… Не спорю: все это возможно в предположении. Но окаменелая улыбчивость, неизменная во всех обстоятельствах жизни беспечность нет-нет да и наводит на сомнение: что кроется за ней? Это не пресыщение, не taedium vitae говорит в нас: действительно Сальери стали значительнее и богаче Моцартов, и Бог, посылая в мир своих детей, «солнечных поэтов», как будто посылает их только по инерции, давно уже не присматриваясь к миру, не разобрав, что в мире произошло, и давно уже он ошибается в расчетах. Солнечных, добрых, прямых, порывистых, легко взлетающих, первобытно и примитивно вдохновенных поэтов никто не слушает больше – во всяком случае, не слушают их те, кто подлинно умеет и хочет слушать, лучшая аудитория мира. Аудитория эта, насторожившись, слушает других.

Мне сейчас пришлось вспомнить Гюго и Бодлера. Нельзя же сомневаться, что Гюго был неизмеримо «талантливее» Бодлера в том простом и прямом смысле, что природа неизмеримо щедрее наградила его всяческими дарами. Но так же несомненно и то, что Бодлер «затмил» Гюго. Разумеется, если спросить «обывателя», он ответит, что Гюго знаменитее и замечательнее. В ширину действительно его влиянье распространилось гораздо дальше, но в глубь не проникло. Да и нечему проникать. Эти великолепные, насквозь светящиеся светом стихи пролетели, пронеслись, ничего не задев. Их мы и до сих пор читаем с наслаждением – но, если можно так выразиться, с безразличным и безрезультатным наслаждением, и слово «поэзия» для нас все-таки больше и сложнее их. Таких примеров много. Из русских стихотворцев последних трех-четырех десятилетий Иннокентий Анненский в замкнутом кругу людей, считающих поэзию своим главным занятием или главной привязанностью, – едва ли не самое дорогое имя, может быть, даже дороже Блока. Это имя еще не дошло до «широкой публики», однако все люди, осведомленные в литературных делах, знают, какое его окружает благоговение. Но Анненский – «безголосый соловей». Поклонники его знают это и чувствуют, конечно, всю его сальеричность – которою он сам, по-видимому, так тяготился, не предвидя, что она-то и обернется залогом его прелести. В стихи Анненского, благодаря их медленному и мучительному возникновению, успело «что-то» попасть – и мы это «что-то» не можем уже забыть, раз ощутив его. Анненский между двумя тонами жизни уловил какой-то третий промежуточный тон, тоже своего рода «новый трепет». Он завидовал певучей силе других, а этих других именно их певучая сила и предала. Да что! Сам Пушкин, этот истинный и счастливый Моцарт, не без колебаний отстоял свое место в еще не написанной, но единственно живой «истории русской лирики» – в устном предании – перед несомненным Сальери – Боратынским. Преданные и верные друзья Пушкина иногда бывают еще и до сих пор в этом смысле смущены. По сравнению с Боратынским Пушкин все-таки чуть-чуть «скользит», еле ощутимо, едва заметно. Но это еще спорно. Во всяком случае, Пушкин есть единственный пример непобежденного, непомраченного моцартианства. У «божественного» Пушкина трудно учиться, но удивляться ему мы не перестанем никогда.

Победа демона, торжество Сальери привели к последствиям, которые далеко выходят за пределы эстетики. Поэзия в лучших и глубочайших своих созданиях теперь искажает мир, как бы клевещет на него, и Гюго должен был бы сказать Бодлеру: не то вы все пишете, не о том, не так; мир добрее, светлее, легче и проще; корень трагизма в вас самих, и вам кажется, что мир гибнет потому только, что гибнете вы сами, от вашего предмирного одиночества, от неисцелимого демонского уныния… Но воображаемый Гюго молчит. Изредка лишь он раздраженно пожимает плечами, бормочет что-то невнятное о здравом смысле, уверяет, что все вокруг посходили с ума, и вообще, при основной своей первородной правоте, упрямо остается поверхностно-плоским и предает свое дело. Не удивительно, что те побеждают.

И вот что, может быть, есть «единое на потребу» современной поэзии – и что включает и даже разрешает в себе все остальное: надо бы попытаться вернуть низложенным моцартам их царство, и для этого надо, чтобы они вспомнили тайну «власти над душами». Мало иметь талант. Как это ни странно, произошло на земле нечто такое, отчего талант стал не только благодатью и помощью для поэтов, но сделался и помехой ему, препятствием. Надо препятствие преодолеть. Сальерические поэты не вели борьбы с моцартами, они заняли пустое место. Они место уступят, да невозможно с их стороны сопротивление. Но надо, чтобы моцарты прислушались и поняли новую «музыку мира», ощутили бы духовный уровень, которого достиг сальеризм. Одним словом, надо, чтобы божьи дети не были ничтожнее дьявольских.

Пока этого не произойдет, поэзия не перестанет распространять по свету противотворческие – в подлинном смысле слова – начала, часто против своей воли и сознания, исключительно в силу своей изначальной природы, оскорбленной и тоскующей. Смерть будет в