Оправдание черновиков - Георгий Викторович Адамович

1962. 27 сентября. № 1896. С. 1). Сопоставляя Евтушенко и Бродского, Адамович связывал их с двумя течениями современной русской поэзии. Первое (связанное с именем Евтушенко) вызвано “социальным потрясением, происшедшим в России, и с неизбежным обмельчанием культуры, растекшейся вширь”. Второе “стремится к строгой культурной преемственности, отметая исторические выводы” (Адамович Г. “Необыкновенные москвичи” // Русская мысль. 1967. 30 ноября. № 2663. С. 4).

Анна Андреевна протянула мне недавно полученный номер “Нового русского слова” с большой статьей о ней. – Речь идет об отклике поэтессы Ольги Анстей на издание: Ахматова А. Реквием. Мюнхен: Издательство Товарищества зарубежных писателей, 1963. См.: Анстей О. Черный год // Новое русское слово. 1963. № 18542 (Decem- ber 15). С. 8.

Теперь я перевожу Леопарди… – Джакомо Леопарди (1798–1837) – один из самых читаемых итальянских поэтов XIX века. Ахматова работала над переводами его стихов с 1964 г.

Несколько слов о Мандельштаме

Воздушные пути. 1961. № 2. С. 87–101.

Если не считать многочисленных упоминаний О. Э. Мандельштама “вскользь”, его стихам Адамович посвятил лишь один, но важный для понимания его оценки отклик: “Мне кажется, что Мандельштама нельзя назвать первым современным поэтом; но, вполне отдавая себе отчет в словах, с полной уверенностью я говорю, что если в русской поэзии за последнюю четверть века было что-нибудь действительно первоклассное, высокое и бесспорное, то это некоторые строфы Мандельштама. Блок непосредственней и мягче его, у Анненского больше горечи, остроты и иронии, Ахматова проще и человечней – но ни у кого из этих поэтов нет тех торжественных и спокойных, «ангельских», данто-лермонтовских нот, которые доступны Мандельштаму да иногда еще Сологубу” (Литературные беседы. 1925. 1 июня. № 122. С. 2). Но Адамович здесь не только вписал творчество Мандельштама в контекст поэзии начала XX века, но и дал более подробную характеристику: “Обыкновенно Мандельштаму приписывают способность «латинизировать» русскую речь, придавать ей латинскую звонкость и выразительность. Это верно, конечно. Мандельштаму удалось написать несколько стихотворений чрезвычайно пышных, но беда в том, что его тяготение к риторике больше всего сказывается именно в этих стихотворениях. Поэт стоит на ходулях и говорит в рупор. Строки подлинно патетические следуют за строками пустыми, в лучшем случае только эффектными. Кроме того, напряжение требует ясности. Мандельштам путает и сбивает композицию. Он весь во власти случайных ассоциаций, вызванных рифмой, образом, звуком. Поэтому наиболее «латинские» стихотворения Мандельштама – в конце концов вещи неудачные.

Признаемся, если бы они были вполне удачны и если бы в них было все значение Мандельштама, мы бы меньше любили его. Это был бы всего-навсего усовершенствованный Брюсов.

Но он слабеет. Воспоминания тускнеют в его сознании, он не владеет собой, он забывает мир и вещи, теорию о «ясном холоде вдохновения» и акмеистические выдумки. Тогда он принимается бормотать, и вдруг сквозь бормотание слышится голос удивительной и несравненной чистоты. Ненадолго, правда, – но все-таки стоишь очарованный” (там же).

В этом смысле два величайших русских поэтических имени – Пушкин и Блок… – Здесь Адамович в какой-то мере повторил высказывание В. Ф. Ходасевича (см. статью “Наследство Блока” из книги “Комментарии” и комментарий к статье).

…многие стихи Блока – из “Земли в снегу”, из “Ночных часов”, из “Седого утра”… – Имеются в виду книги Блока “Земля в снегу” (1908), “Ночные часы” (1911), “Седое утро” (1920).

…“Анна, Анна, сладко ль спать в могиле?”… – Из стихотворения Блока “Шаги командора” (1910–1912).

…как и “Последняя любовь”… – Стихотворение Ф. И. Тютчева “Последняя любовь” (“О, как на склоне наших лет…”, 1852).

…но так же, как и “Жил на свете…” или “Когда для смертного…” – Стихотворения Пушкина “Жил на свете рыцарь бедный…” (1829) и “Воспоминание” (“Когда для смертного умолкнет шумный день…”, 1828).

…что это пушкинский город, в “строгом, стройном виде” своем на Пушкина похожий? – Отсылка к строке из поэмы Пушкина “Медный всадник” (1833), обращенной к Петербургу: “Люблю твой строгий, стройный вид”.

…хотя Тургенев и исправлял Тютчева, и иногда делал это превосходно. – В заметках “О разном” Адамович попытался рассмотреть такого рода правку, возражая достаточно вескому мнению сторонников редакции самого Тютчева:

“Пускай скудеет в жилах кровь,

Но в сердце не скудеет нежность…

О ты, последняя любовь,

Ты и блаженство, и безнадежность!

В новых изданиях Тютчева текст «Последней любви» – одного из прекраснейших стихотворений во всей русской поэзии – печатается именно так. Однако в прошлом веке принята была другая редакция:

…Блаженство ты и безнадежность!

Тургенев, просматривая для печати тютчевские стихи, решил, очевидно, что поэт слабоват по части техники, и заменил строчку вольную правильным четырехстопным ямбом. В наши дни это исправление считается чуть ли не варварским, во всяком случае – исказившим прелесть тютчевского стиха, приблизительно так же, как поправки Римского-Корсакова в партитуре «Бориса Годунова» сгладили и обезличили гениально-прихотливое вдохновение Мусоргского в угоду школьным условностям.

Казалось бы, в принципе, всякое постороннее вмешательство в творчество поэта должно привести к его искажению. Теоретически это несомненно так. А на деле это не совсем так.

Пусть люди, которым случается вполголоса читать себе стихи, на улице, дома, за работой, люди чувствительные не только к логическому смыслу стихотворения, но и к музыке его, смысл этот углубляющей, пусть они повторят вслух строфу тютчевскую, а затем ее же, но в тургеневском исправлении. Не знаю, согласятся ли они со мной, – но скажу не колеблясь: тургеневский текст лучше.

Да, в нем нет той крылатой гибкости, что у Тютчева. Строка тяжелее, глуше. Но в безнадежность человек у Тургенева падает, срывается, будто с высоты в пропасть. «Блаженство ты и безнадежность»: не найдется, больше ждать нечего, конец. У Тютчева самый звук строки уклончивее, даже лукавее. Тютчев как будто ставит многоточие там, где Тургенев поставил точку.

Разумеется, права исправлять тютчевские стихи у Тургенева не было. Об этом и толковать нечего. Но то, что сделал Тургенев, сделал он хорошо. Слух у него был очень верный” (Адамович Г. В. О разном // Новое русское слово. 1956. 2 декабря. № 15863. С. 8). В статье упомянута редакция Н. А. Римского-Корсакова оркестровки оперы М. П. Мусоргского, созданная после смерти Модеста Петровича. Корсаков стремился приблизить музыку Мусоргского к общепринятым в то время законам голосоведения, а сценическую интерпретацию оперы – к зрителю своего времени, полагая, что при необходимости позже можно вернуться к авторской редакции. Призывы вернуться к редакции Мусоргского и споры вокруг двух редакций возникли в 1920-е гг.

“Бессонница. Гомер. Тугие паруса…” – Стихотворение О. Мандельштама 1915 г.

…заметил об Анненском, или точнее – о его последователях – “скупая нищета”… – См.