Личины сексуальности - Палья Камилла

догмы официальной религии, для того чтобы придать своим преступникам этическое значение, а вместе с ним и эротическую нагрузку. Как замечает Колин Уилсон, он постоянно стремится к беспричинному нарушению табу27. Первоначальный шок от «Ипполиты и Дельфины» значительно слабее чувствуется в наше более терпимое время. Сегодня никакая сексуальная практика сама по себе, без применения насилия, никому не кажется злом. Победительница в войне с религией, сексуальность утратила свое прежнее значение.

Стихотворение «Ипполита и Дельфина» весьма необычно для Бодлера тем, что в нем изображена совершенная женщина, совращенная лесбиянкой. Ипполита, кто она? Я считаю, она — сам Бодлер, отождествивший себя при помощи дерзкого изменения воображаемого пола, как в «Кристабель» Кольриджа, с пассивным партнером лесбийской пары. Как всегда, Бодлер находится в иерархической зависимости от свирепого вампира. В другом месте у Кольриджа я нашла образы, подтверждающие его проекцию на травму своей героини. Можно провести параллель между «Ипполитой и Дельфиной» и «Поездкой на Киферу». Ипполиту, как и подвешенного двойника поэта, атакуют внезапно налетающие черные существа, призраки в одном стихотворении и вороны — в другом. Бодлер дарит Жанне Дюваль, «дикой богине», имя и историю известной римской лесбиянки: «Лаская ведьмы спину, / И чтобы ты в аду постельном унялась, / Нет сил сломить тебя и быть за Прозерпину»* («Sed non satiata»). Бодлер сожалеет, что не может в реальной жизни осуществить то, чего он превосходно добивается в «Ипполите и Дельфине»: стать женщиной и привлечь внимание активной лесбиянки. Если он — дева Персефона, то Дюваль — похититель Плутон, бог подземного царства, превратившегося здесь в ад, переполняющий постель блудницы. В «Анафеме обреченных» преследуемые лесбиянки названы «бедными сестрами» поэта. В другом месте своим «двойником» и «братом» он называет «лицемерного читателя»'. Таким образом, лесбийские сестры Бодлера становятся также и его двойниками. Заголовок «Лесбиянки» был характеристикой автора. Оторванная менадами голова Орфея приплыла из Фракии на Лесбос: преследуемый женщинами орфик Бодлер становится лесбиянкой и как поэт, и как сексуальная личина. Первый поэт Лесбоса был анд-рогином: вслед за Горацием Бодлер называет ее «любящей Сафо, поэтом-героиней»" («Лесбос»). Она мужественна не только потому, что желает женщин, как мужчина, но также и потому, что она — «1е poete»"42.

Лесбийские стихотворения Бодлера имеют сложную психическую механику. Во-первых, агрессивная лесбиянка узурпирует мужскую привилегию дефлорации. Во-вторых, изменение пола поэта усиливает эротическую пассивность обычного для него подчинения женщинам. В-третьих, сексуально поглощенные друг другом женщины автоматически отменяют исполнение мужчинами их мужского долга. Мужчина наслаждается сексуальной свободой от унизительного страха перед импотенцией. В-четвертых, эротическая жизнь лесбиянок — закрытая комната, в которую мужчине не проникнуть. Так лесбийская любовь сохраняет тайну Великой матери для поэта, считающего природные процессы излишними. Становясь лесбиянкой, поэт моментально приобретает право вступить в сексуальное сердце тьмы. В-пятых, добровольное бесплодие лесбиянок противоречит безжалостной плодовитости природы — с точки зрения Бодлера, просто массе «освященных овощей», нисколько не трогающих его28. Поэтому поэт с радостью отмечает возрастание случаев лесбийской связи как сигнал природного вырождения или апокалиптического декаданса.

Сексуальные стихотворения «Цветов зла» вызвали скандал, и оттиски книги были конфискованы. Бодлера и его издателя Допросили и оштрафовали. Шесть стихотворений, признанных «посягательством на нравственность и приличия», были осуждены и запрещены к печати, и официальный запрет на их публикацию оставался в силе вплоть до 1949 года. В их числе — «Ипполита и Дельфина», «Лесбос» и «Метаморфозы вампира». В следующее десятилетие стихотворение «Ипполита и Дельфина» принесло многочисленное потомство. Картина Курбе «Спящие» (1866), вне всякого сомнения, многим обязана Бодлеру и Бальзаку. Две обнаженные женщины, блондинка и брюнетка, лежат в чувственном объятии, а распавшиеся бусы и расческа для волос брошены на смятую постель эротическим свидетельством внезапного взрыва чувств. Фон — тяжелые складки темно-синего бархата — зловещие облака ночного неба Бодлера. Два поэтических переложения «Ипполиты и Дельфины»: «Анак-тория» в «Поэмах и балладах» (1866) Суинберна и «Подружки: Сцены сапфической любви» (1867) Верлена. Проекции самих этих поэтов подчеркнуто мазохистские. Теория Пруста, что лесбийские темы Бодлера доказывают его гомосексуальность, лучше подошла бы открыто гомосексуальному Верлену. Как и многие другие, Пруст рассматривает символическое значение лесбийской любви, основываясь на теории природы XIX столетия. В действительности он перенес на Бодлера свое собственное гомосексуальное использование сексуальной метатезы в «Поисках утраченного времени»: таинственное преображение чарующего Альфреда Агостинелли в лесбиянку Альбертину — виртуозный акт позднеромантического воображения. Альбертине, таинственной узнице любви, восходящей к Златоокой девушке, не удалось ускользнуть в новый пол, не вызвав скептических замечаний осведомленных парижан29.

В прозе Бодлера содержится теория идеальной мужской личины. «Художник современной жизни» (1863) делает денди воплощением личностного стиля. Отчасти Бодлер следует восходящему к Кастильоне эссе Барбе д’Оревильи о дендизме (1845). Бодлер называет дендизм романтическим «культом собственной личности», происходящим от «непреодолимого тяготения к -оригинальности». Политики высокого романтизма — популисты и демократы, политики позднего романтизма — реакционеры. Дендизм — «новая аристократия», «доктрина элегантности и оригинальности», противящаяся «наступающему приливу демократии, заливающему все кругом и все уравнивающему»30. Поздний романтизм надменно элитарен, что необходимо помнить, обсуждая творчество Оскара Уайльда, политическим взглядам которого современные поклонники придают несвойственную им сентиментальность. Бодлер ненавидит новую массовую культуру, связывая ее с посредственностью. Он равно отвергает и реформаторов и благодетелей. Готье говорит: «Бодлер не переносит филантропов, прогрессистов, утилитаристов, гуманистов, утопистов»31. Иными словами, Бодлер осуждает руссоизм во всех его формах. На сегодня победа руссоизма настолько полна, что искусство и авангард отождествляются с либерализмом, и эту ошибку повторяют преподаватели литературы, следуя своим гуманистическим наклонностям. Вслед за декадентами и я пытаюсь удалить руссоистскую благожелательность за пределы рассуждения об искусстве и природе. Декаденты создают сатирические изображения либеральной веры в прогресс — испепеляющие пророчества катастрофы и краха культуры.

Бодлеровский денди — аполлонический андрогин, проводящий четкую грань между собой и реальностью. «Аристократическое превосходство духа» денди нацелено на «отвращение ко всему». Отвращение — превосходство и обособленность. Призвание денди — элегантность, воплощение платоновской «идеи красоты» в своей собственной персоне. Он художественная личность. Созданная властным аполлоническим контуром индивидуальность превращается в объект или в objet d’art. В позднем романтизме расширяющаяся индивидуальность высокого романтизма, экстатически открывающаяся навстречу природе, как Шелли открывается западному ветру, подвергается иератической изоляции. Бодлер — первый художник, живущий жизнью эстета, приводящего в действие то, что Э. По только воображал. Сартр говорит, что Бодлер превратил мужественный атлетизм английского денди в «женское кокетство»32. Но уже Барбе называет денди «андрогинами истории», принадлежащими «неопределенному духовному полу», сочетающему грацию с силой33. В вялом Бодлере с его, по словам Готье, «женственно элегантной и белоснежной» шеей не