Личины сексуальности - Палья Камилла

рги Культы секса и красоты: Готье, Бодлер, Гюисманс

во сне. Голодная сука ждет, обозленная внезапным препятствием, своей очереди отодрать кусок. Поэт нежно обращается к своей возлюбленной: «Нет, все-таки и вам не избежать распада, / Заразы, гноя и гнилья, / Звезда моих очей!» Когда она станет гнить среди костей черви, «как буравы» будут покрывать ее поцелуями. Слащавый декадентский романс.

«Поездка на Киферу» — портрет художника как ритуальной жертвы, и поэт здесь противостоит своему физически разлагающемуся двойнику, как Дориан Грей — своему разрушающемуся портрету. В «Падали» Бодлер заставляет свою любимую посмотреть на ее двойника, на гниющий остов животного, используемый всемогущей природой для питания микробов, паразитов и зверей. Стихотворение — своего рода dejeuner sur Vherbe": природа обедает у себя дома! Пол животного, идентичность и даже его целостность как объекта исчезают. Оно так же редуцировано до первичной материи, как жертвы де Сада, разорванные и измельченные вплоть до частиц, лишенных даже сходства с человеком. Кишащие личинки — пророческое видение бездушного природного процесса, материи в волновом движении молекул. «Созвучия странные» Бодлера слышатся в «Моби Дике» Мелвилла, когда тропическая роща гудит, как ткацкий станок растительной природы.

Природная дихотомия солнечного света и каннибализма отражена отшлифованной классической формой и грубым содержанием стихотворения: красота и безобразие соединены. Бодлер иронично направляет восторженную нежность любовной поэзии к грубой вещественности природы, которой та безнадежно не соответствует. «Падаль» написана в традиции сагре diem: ренессансные стихотворения тоже обыгрывали будущую смерть и разложение едва лишившейся девственности возлюбленной. Но отметим новшество позднего романтика Бодлера: идея смертности уже не обыгрывается им как средство добиться сексуального расположения, поскольку декаданс всегда уклоняется от сексуального переживания. Вовсе не совокупление интересует его. Действительно, если в стихотворении есть хоть какой-то эротизм, — а он нарочито вводит его, сравнивая остов с раскинувшейся шлюхой, — то он связан с его представлением о будущем декадентском расчленении женского тела. Я говорила, что в красоте декаданса часть берет верх над целым. В «Падали» изображен перевернутый эмбриогенез. Вынуждая

возлюбленную подражать животному разложению, смерть заставляет ее отказаться от пола, идентичности и формы. Именно первичное зрелище разложения возбуждает поэта — некрофилия a priori. Гордую возлюбленную насилует госпожа природа-мать, ревнивая клыкастая самка, притаившаяся в тени.

Итак, Бодлер лишает женщину пола, превращая ее в вампира, в труп или, как мы вскоре увидим, в лесбиянку. Первое название «Цветов зла», появившееся в рекламе издателя в 1846 году, — «Лесбиянки». Мартин Тернелл говорит: «Интерес Бодлера к лесбийской любви — своеобразная загадка, и никто еще не оценил по достоинству выдающееся значение лесбиянок в его поэзии»24. Пруст, вслед за А. Жидом, считал, что такой интерес — доказательство гомосексуальности Бодлера25. Я сомневаюсь в этом, поскольку Бодлер редко славит мужскую красоту. Решение загадки — мой принцип половой метатезы, художественной смены пола.

Самое большое лесбийское стихотворение — «Проклятые женщины: Ипполита и Дельфина». В темной, занавешенной комнате на надушенных подушках лежит, рыдая, юная Ипполита. Дельфина, как тигрица, смотрит на нее с торжеством. Их первая сексуальная связь только что состоялась. Женские поцелуи, говорит Дельфина, летучие и легкие, а мужчина — неуклюжий вол, перепахивающий женское тело своими колесницами или плугами. Увальни! Мужланы! Ипполита благодарит Дельфину за эротическое воспитание (как Эжени благодарит мадам де Сент-Анж в романе де Сада), но испытывает тревогу и тошноту, словно слишком сытно поела на ночной трапезе. Черная нежить набрасывается на нее, направляя на пути, прегражденные «кровавым горизонтом»41. Согрешили ли они? «И все-таки к тебе губами я тянусь» — магнетизм романтического навязчивого стремления. Встряхивая гривой волос, Дельфина выходит из себя и клянет глупого «беспомощного мечтателя», первым смешавшего нравственность и любовь. Истощенная Ипполита жаждет уничтожения на груди Дельфины. Внезапно вмешивается скорбный голос поэта: «Во мрак, во мрак, во мрак, вы, жертвы дикой страсти!» Удел лесбиянок — вечно пылать тщетными страстями. Как опаленные изгнанники из городов равнины, они будут скитаться по пустыне, пытаясь убежать от бесконечности в собственной душе.

Бодлер обязан этим длинным, впечатляющим стихотворением Бальзаку. Дельфина и Ипполита — маркиза де Сан-Реаль и Пакита Вальдес, а мы — в будуаре Златоокой девушки. Та же самая психодрама: яростный сексуальный агрессор заточает хрупкую невинность в тюрьму роскошного, вызывающего клаустрофобию уединения. Бальзак никогда не приближается к мгновению лесбийского соединения, представленного лишь намеком во время визита переодетого де Марсе. А вот в «Дельфине и Ипполите» мы сами настолько близки к героиням post coitum, что наше невидимое присутствие воспламеняет и без того напряженную атмосферу. Явный вуайеризм поэта и читателя восходит к «Мадемуазель де Мопен» Готье. Открывающий сексуальность Ипполиты, но закрывающий земное пространство «кровавый горизонт» порожден «Ночью, дарованной Клеопатрой» Готье. Бодлер переосмысляет сексуальную реальность исключительно женским языком. Женщина сама погребла себя в извращенной клетке сексуального солипсизма. Дельфина повторяет эстетические суждения Мопен, утверждая эротическую утонченность женщин и бестактную грубость мужчин.

Лесбийская любовь — брешь в стене порождающей природы, и Бодлер всегда готов в нее проникнуть. Лесбиянка, таким образом, — такая же бесплодная женщина, как его металлические городские вампиры. Бодлер считает, что гомосексуализм, противоестественная практика, никогда не сможет удовлетворить вполне. Именно благородное стремление к «невозможному» привлекало Готье. В более коротком стихотворении, названном «Анафеме обреченные», Бодлер прославляет «боль неуто-ленья» лесбиянок: «Дев и дьяволиц, страдалиц и чудовищ, / Люблю вас, нашу явь презревшие умы! / Вы в бесконечности взыскуете сокровищ»". Лесбиянки велики в своем отрицании общества, религии и природы. Не стоит путать прославление лесбиянок Бодлером с сексуальной распущенностью. В пикетах за права голубых его представить себе невозможно. Вальтер Беньямин отмечает: «Для него социальный остракизм неотделим от героической природы этой страсти»26. Отсюда внушительный метафизический задний план в кульминации «Ипполиты и Дельфины». Стихотворение кинематографически открывает томный, мягкий интим будуара в бескрайнюю пустыню нравственной географии лесбийской любви. Бодлер, как Данте, видит, как ветер и пламя желания хлещут обреченных.

В этом стихотворении половой акт — судьба, как в «Златоокой девушке» половой акт — идентичность брата и сестры. У обеих женщин Бодлера греческие имена, и живут они, возможно, даже на Лесбосе, но стихотворение исходит из христианского взгляда на мир. Ипполита сломлена своей виной, а Дельфина осуждает Иисуса («беспомощного мечтателя») за усложнение неразрешимой проблемы секса. Возможно, христианство — противник, но только этот противник определяет нравственный или, скорее, безнравственный статус лесбиянства. Бодлер говорит: «Высшее чувственное наслаждение любви заключается в сознательном совершении зла». Ему, как де Саду, нужны устойчивые