Личины сексуальности - Палья Камилла

жизни с матерью-невестой. Но женщины Бодлера суровы и недружелюбны. В одной из своих материнских сцен, «Великанше», он живет с первобытной исполинкой, забавляясь ее «ужасной игрой». Он карабкается на ее «согнутые колени» и, «как мирный городок», спит «на ее груди, меж двух живых холмов»". Женское тело — выпукло-вогнутый ландшафт, Венера из Виллендорфа. Сексуальная связь, вне всякого сомнения, невозможна, поскольку мужчина ростом не больше дрессированной блохи. Возможность игривого, веселого тона, необычного для эротики Бодлера, создается архаичностью, несовременностью сцены — так равнина Солсбери заставила Вордсворта сделать Для доисторического воина столь же необычное сексуальное исключение.

Женщины Бодлера устрашают. «Тварь похотливая» — «хищный автомат, сосущий кровь из мира». Красота — «сфинксова

Скуку (фр.). — Ред.

** Пер. П. Антокольского цит. по: Бодлер Ш. Стихотворения. Харьков, 2001.

С. 305.

загадка», о ее мраморную грудь разбиваются все мужчины; она «холодна, как снег» и никогда не плачет и не смеется. Она — «немой, невинный, жуткий зверь». Сфинкс Жанна Дюваль, наваждение Бодлера, сродни «бесстрастию песков и бирюзы пустынь»: «Что им и люди, и страданья?» В ней — только свет, который излучают «сталь, золото, алмаз». «Бесплодной женщины величье ледяное» горит «ненужною звездою». У Дюваль «литая плоть; она не хуже меди». Глаза этой блестящей змеи похожи на два зеркала, и в них слиты «золото и медь». Взгляд этой «твари, неумолимо-злой» — «холодный, пристальный, пронзающий, как дротик». «Бесчеловечный враг», «улыбкой бронзовой грозящий серафим», «прелестный кинжал», вырванный из но-жон. Другая возлюбленная поэта Мари Добрен — корабль с выступающим носом. Ее груди — щиты, «дразнящие, где будят в нас желанья / Две точки розовых». Ее мускулистые руки младенца Геракла «тянутся, как страшные удавы» к любовнику, стремясь выжать его и впечатать в ее сердце 21. Апокалиптическая блудница из «Превращения вампира» бесстыдно хвастает: «Заменяю тем, кому явлюсь нагой, / И солнце, и луну, и весь созвездий рой!»" Высасывая мозг из костей своих жертв, она превращается в сосуд липучего гноя и пронзительно визжащий в его постели скелет. Вампир — вечно изменяющаяся мать-природа, чье объятие — радость насилия и гниение смерти.

Демонические женщины Бодлера отвергают руссоистскую нежность. Десадовское бесплодие очищает хтоническое от плодородия. Они неорганические монолиты стали и камня, из всех животных сравнимые разве что с кошками и рептилиями. Минеральная жесткость унаследована ими от бесплодного места рождения — от пустыни города, «воды, мрамора и металла»", превращающей плоть в камень («Парижский бред»). Как шлюха Блейка, они — городские богини загаженной земли. Готье говорит о мифических женщинах Бодлера: «Им нельзя придать никакого имени. Это скорее типы, чем личности»22. Обезличен-ность всегда маскулинизирует женщину. Женские личины Бодлера — гермафродиты, безразличные ко всему человеческому. Бесплодие и эмоциональная вялость женщины с пышной грудью соответствуют выделенной мною категории андрогинов-мегер. Мегеры Бодлера похожи на мегер маньеристской капеллы Медичи работы Микеланджело, и эту параллель отмечает сам поэт («Идеал»)40. Бодлера не интересуют ни мальчики-девушки, ни трансвеститы. Ему нужны андрогины с пышным женственным контуром тел. В женщинах его привлекает только утверждение иерархии. Ему не нужно в них ничто иное, поскольку сексуальные и производительные функции с них сняты.

Как выглядят мужские обитатели этой опустошенной женщинами вселенной? Одного из них мы встречаем в «Поездке на Киферу»; по-моему, это одно из величайших стихотворений своего века. Корабль с полной оснасткой. Сердце поэта радостно кружит вокруг снастей, как птица в синеве безоблачного неба. Внезапно появляется мрачный каменистый остров — Кифера, некогда счастливое место рождения Венеры. Взору поэта открывается повешенный на виселице с тремя перекладинами труп; птицы разрывают его, выклевывают глаза и поедают гениталии. Кружащаяся стая волков ждет своей очереди полакомиться остатками. Кифера — мир сексуального опыта, подсказывающий поэту ужасную догадку. Структура стихотворения напоминает структуру «Маски красной смерти» Э. По, в которой кульминация связана с призраком в кровавом саване. Бодлер представляет декадентскую закрытость в одних лишь терминах восприятия. Стихотворение начинается открытым пространством и освежающим, свободным движением, а затем сводится к одинокому образу, двойнику поэта, и взгляд, как одержимый, приковывается к нему. Природа вырождается до ограниченного «я».

«Поездка на Киферу» переходит от неведения к познанию и от высокого романтизма к позднему. Первая иллюзия — природа кажется милосердной. Поэта ввел в заблуждение Руссо, и ему пригрезились зеленый мирт и пестрые цветы. Но действительность природы, ее окровавленных клыков и когтей, описана в духе де Сада. Привязанный к мачте Одиссей видит груду обглоданных скелетов, валяющихся на острове сирен. Похотливая жрица Бодлера, бродящая в священном лесу, возвращает к эре язычества, соединявшей секс с религией. С другой стороны, христианство омрачает жизнь человечества неисправимой виной. Виселица — распятие, отвергающее сексуальный мир. Но также и обыкновенное природное дерево, черный кипарис на фоне неба. Человек распят на своем собственном теле. Природа — декадентское древо, сгибающееся под тяжестью гнилого плода, «созревшего» трупа, сбрасывающего кожу и источающего отвратительное вещество.

Двойник Бодлера — андрогин, мужская героиня, романтический мученик. Пассивного мужчину атакуют клювы птиц, терзающие его тело, сексуальные желания, терзающие его сердце. Голубки Венеры обернулись гарпиями. Жертва кастрирована, а телу придана новая форма пародийной женственности: глаза — опустошены, а живот выкидывает наружу свои внутренности. Как Морелла Э. По, в миг смерти он создает уменьшенную копию себя самого. Гниющие колбаски вывалившихся внутренностей пародируют его исчезнувшие гениталии. Жизненно важные органы разорваны, поскольку тело человеческое — разделившийся в себе дом — истерзано физическими нуждами. Природа побуждает мужчину к сексуальной активности, а потом наказывает его сифилисом, венерической болезнью, даром Венеры. «Посетить Киферу» — это французское сленговое выражение обозначало совокупление23. Вдохновясь Нервалем, Бодлер, возможно, саркастически переписывает избыточную картину Ватто «Высадка на Кифере» (1717). В другом стихотворении он говорит: «Я — рана красная и нож»'. Мазохистка и садист, соединившиеся в мучительном психическом соитии, декадентское самоистязание. В «Поездке на Киферу» чрезмерно расширившееся Я высокого романтизма накрепко связано с публичным ритуалом порабощения позднего романтизма.

Пассивность всего человечества по отношению к прожорливой природе превосходно представлена в «Падали». Однажды летним утром на прогулке поэт и его возлюбленная натыкаются на тело павшего животного: «Задравши ноги вверх, как девка-потаскуха, / Вспотев от похоти»", она выставляла зловонное гниющее брюхо навстречу небесам. «На солнечном свету дохлятина варилась, / Как будто только для того, /Чтобы сторицею Природе возвратилось / Расторгнутое естество». Остов «раскрылся пышно, как цветок», источающий невыносимую вонь. Мухи жужжат, а черви, копошась, вздымаются и опадают, как искрящаяся волна. Мир гниения полон «созвучий странных», похожих на журчание ветра и ручья или на шуршание зерна,