Двор призрачных сердец - Элис Нокс

Фразы сломались окончательно, превратились в рыдание.

— Но я не могу остановить. Не могу перестать хотеть тебя. Даже сейчас, когда он смотрел на меня так, будто я — предательница. Даже когда метка горит на спине, обнажая правду перед всеми. Даже когда знаю, что это разрушит его... я всё равно выбираю тебя.

Я подняла голову, встретившись с его взглядом сквозь солёные капли, и в груди что-то раскрылось — болезненно, освобождающе.

— Потому что ты заставил меня почувствовать, что я больше, чем оружие Ордена. Больше, чем девушка, что ждёт, пока кто-то другой сделает её счастливой. Ты показал мне, что я могу гореть, а не просто тлеть. Что я могу хотеть для себя, а не из долга.

Секунда молчания. Слова стали тише, дрожащими.

— И я боюсь этого огня, Алистор. Пугает мысль, что он сожжёт меня дотла. Что я потеряю себя в тебе. Что ты — бессмертный, а я — мгновение в твоей вечности.

Ладони скользнули по его лицу, обхватывая, держа так, будто он мог исчезнуть.

— Но даже зная это... я выбираю тебя. Снова и снова. Потому что с тобой я чувствую себя собой. Настоящей. Без масок. Без страха быть недостаточно хорошей, недостаточно сильной, недостаточно правильной.

Я прижалась лбом к его лбу.

— Так что да. Я хочу тебя. Люблю тебя. Выбираю тебя. И пусть весь мир считает меня чудовищем за это — мне всё равно. Потому что ты — единственный, кто заставил меня поверить, что я достойна быть любимой. Не за то, что сделала. Не за то, кем должна стать. А просто за то, кто я есть.

Последние слова вырвались шёпотом, сломленным и обнажённым.

— И это пугает меня больше всего. Потому что я больше не могу представить жизнь без тебя. А ты... ты можешь уйти, устать. Найти кого-то ещё за свои столетия. И я останусь с этой меткой, с этой пустотой, зная, что отдала тебе всё, а ты... просто ушёл.

Секунда безмолвия, а потом — рыдание вырвалось громкое, некрасивое, настоящее.

— Так что не уходи. Пожалуйста. Даже если я попрошу. Даже если испугаюсь и попытаюсь оттолкнуть. Не отпускай меня. Потому что я не выдержу потерять тебя. Не после того, как узнала, каково это — гореть.

Молчание.

Потом его объятия крепко сомкнулись вокруг меня, притянули так близко, что не осталось ни дюйма пространства.

И его сломленный голос прозвучал у самого уха:

— Никогда, слышишь меня, красавица? Никогда не уйду. Можешь отталкивать, злиться, бояться — я останусь. Буду ждать, буду сражаться, буду твоим, пока дышу. И даже после.

Его рот накрыл мой — отчаянно, жадно, обещающе.

И в этом поцелуе было всё — признание, прощение, обещание.

Что мы выбрали друг друга.

Я ответила, сжав его лицо ладонями, впиваясь пальцами в рыжие пряди, притягивая ближе, ближе.

Поцелуй углубился, языки сплелись, и метка на спине вспыхнула таким жаром, что я задохнулась, прерывая поцелуй.

Наши лбы соприкоснулись, тяжело дыша.

— Я люблю тебя, — сказал он просто, без усмешек, без игр. — Знаю, что рано. Знаю, что пугает. Но люблю. И буду любить, даже если мир рухнит.

Слёз не осталось, и я улыбнулась.

— Я тоже, — выдохнула я. — Влюбилась. В трикстера с серебряными глазами и улыбкой, обещающей хаос.

Усмешка тронула его губы — та самая, лисья — и он поцеловал мой лоб.

— Тогда останься. Со мной.

Я закрыла глаза, прижимаясь к его груди, слушая, как ровно и живо бьётся его сердце.

***

Между нами, что-то изменилось — воздух стал плотнее, словно перед грозой, когда каждый вдох даётся с трудом, а кожа покрывается мурашками от предчувствия.

Его ладони скользнули вдоль позвоночника — медленно, прослеживая каждый позвонок, оставляя за собой след жара — и когда пальцы коснулись метки чуть выше лопатки, под кожей вспыхнуло пламя, прокатившееся по венам и взорвавшееся где-то в основании черепа, растекаясь вниз до кончиков пальцев.

Воздух застрял в горле, спина выгнулась сама, помимо воли, и из губ вырвался тихий стон — непроизвольный и беспомощный.

— Алистор...

Имя прозвучало как молитва, и я ощутила, как по коже прокатилась дрожь — не от холода, а от того, как он отреагировал.

Гортанный звук, низкий, вибрирующий где-то глубоко в груди, вырвался прежде, чем его дыхание коснулось моего уха — горячее, обжигающее, оставляя след на чувствительной коже.

— Я хочу тебя, — тон упал до низкого рычания, без обиняков, каждое слово чёткое, как удар. — Сейчас. Здесь. На этом гребаном столе, среди разбитой посуды и пролитого вина.

Пауза. Большой палец провёл по моей нижней губе — медленно, надавливая, заставляя приоткрыть рот.

— Хочу, чтобы ты кричала моё имя так громко, что весь корабль услышит и запомнит — ты моя.

Вдохи сбились, превратились в короткие, рваные, и я почувствовала, как между ног пульсирует жар — настойчиво, требовательно, невыносимо.

Его рука зарылась в мои волосы, властно приподняла лицо, с лёгкой болью, что отозвалась пульсацией внизу живота.

— Ты не представляешь, каким адом была для меня прошлая ночь, когда ты лежала в паре дюймов от меня, в этой проклятой одежде, что облегала каждый изгиб, показывала больше, чем скрывала, а я обещал не прикасаться, дал слово.

Ладонь, державшая мой подбородок, скользнула вниз — к шее, обхватывая, не сжимая, просто лежа там, чувствуя, как колотится пульс под кожей.

— А потом ты прижалась ко мне среди ночи, всем телом, обняла меня, как будто искала якорь, бормотала моё имя во сне...

Пальцы на моей шее сжались — слегка, предупреждающе, но достаточно, чтобы на секунду не хватило воздуха.

— Из тебя вышел бы отличный палач, милая, потому что лежать рядом, чувствовать, как твоя грудь поднимается и опускается, вдыхать твой запах — ваниль, что-то цветочное и эту уникальную ноту, что я бы узнал среди тысяч — и не трогать... это была пытка, худшая за триста лет.

Ртутный взгляд полыхнул, потемнев так, что металл почти полностью поглотила чернота расширенных зрачков.

— Так что сейчас я беру то, что заслужил, и ты дашь мне, потому что хочешь этого так же сильно, как и я.

Что-то во мне сорвалось с цепи — вызов, ярость, жадное желание, что клокотало под кожей и требовало выхода.

И свобода.

Наконец-то — свобода.

Не нужно больше бороться с собой, отрицать, притворяться, что не