Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

[R 1, 1]

В связи с мотивом зеркала стоит упомянуть историю человека, который не мог смириться с тем, что надпись на витрине его лавки или бистро ему всегда приходилось читать изнутри в зеркальном отражении. Придумать по этому поводу анекдот.

[R 1, 2]

Обветшали и выложенные мозаикой порожки – в стиле былых ресторанов Пале-Рояля, – ведущие в «Парижский ужин» за пять франков; ступени размашисто взбегают к стеклянной двери, однако слабо верится, что за ней действительно ресторан. Следующая стеклянная дверь сулит посещение «Маленького казино», позволяет разглядеть кассу и цены, но если бы вы открыли дверь – разве вошли бы? Не выйдете ли вы через нее на улицу, так и не попав в театр? Поскольку дверь и стены тут и там прорежены зеркалами, из-за сбивающего с толку света не отличить внешнего пространства от внутреннего. Париж – город зеркал. Зеркальная гладь асфальта на проезжей части, стеклянные загородки перед каждым бистро. Обилие витринных окон и зеркал в кафе, которые должны лучше осветить их изнутри и придать крошечным выгородкам и кабинкам, на которые разделены помещения парижских забегаловок, приятную просторность. Женщины здесь видят себя чаще, чем где бы то ни было, и в этом кроется секрет особой красоты парижанок. Прежде чем на нее взглянет мужчина, она уже дюжину раз оценила свое отражение в зеркале. Но и мужчина бросает взгляд на собственную мелькнувшую физиономию. Он узнаёт свой образ быстрее, чем где бы то ни было, и быстрее сживается с ним. Даже глаза прохожих – это завешенные зеркала, а над широким руслом Сены парижское небо простирается, словно хрустальное зеркало над низкой кроватью в веселых домах.

[R 1, 3]

Где производили эти зеркала? И когда появилась мода оформлять ими питейные заведения?

[R 1, 4]

Когда возник обычай вставлять зеркала вместо картин в драгоценные резные старинные рамы?

[R 1, 5]

Когда два зеркала смотрят друг на друга, Сатана разыгрывает свой любимый трюк, на свой манер открывая перспективу в бесконечность (как это делает его партнер, соединяя взгляды влюбленных). Будь он божественным или дьявольским, но Париж одержим страстью к зеркальным перспективам. Триумфальная арка, Сакре-Кёр, даже Пантеон издалека кажутся низко парящими образами, воплощениями архитектурной фата-морганы. → Перспектива →

[R 1, 6]

В конце шестидесятых Альфонс Карр писал, что искусство изготовления зеркал утрачено.

[R 1, 7]

Быть может, последнее, но и величайшее произведение этой зеркальной магии гораздо больше обязано тем, что мы видим его и сегодня, огромным затратам на производство, чем – меркнущей уже – привлекательности и прибыльности. Это музей восковых фигур Гревен, «Кабинет миражей» [2301]. Здесь в последний раз сошлись железные балки и гигантские стеклянные поверхности, пересекающиеся под бесчисленными углами. Разнообразная обшивка превращает железные опоры то в греческие колонны, то в египетские пилястры, то в фонарные столбы, и, сообразно оформлению, зрителя окружают необозримые леса колонн древних храмов, пестрая череда неисчислимых, лепящихся друг к другу вокзалов, рыночных павильонов или пассажей. Представление сопровождается меняющимся освещением и мягкой музыкой, и каждому превращению предшествует классический звоночек, тот упреждающий толчок, который памятен нам по первым путешествиям в далекие страны, когда в Императорской панораме перед нашими глазами, полными боли расставания, одно изображение медленно уплывало из стереоскопа, уступая место следующему [2302].

[R 1, 8]

Малларме как гений зеркал.

[R 1a, 1]

«Парижская фабрика зеркал и фабрика Сен-Гобен, известная на всю Европу и не имеющая себе равных, ничего не потеряли». Levasseur. Histoire des classes ouvrières (et de l’industrie en France de 1789 à 1870). I. P. 446 [2303].

[R 1a, 2]

«Наши зеркала с каждым днем приобретают всё большие размеры, и поэтому их усердно ищут во всей Европе; теперь они доступны даже самым заурядным состояниям, и если во Франции нет ни одного дома, в котором не было бы хотя бы одного или двух зеркал, то в Англии их редко можно встретить даже в замках». Adolphe Blanqui. Histoire de l’exposition des produits de l’industrie française en 1827. P. 130 [2304].

[R 1a, 3]

Эгоистом – «вот кем становишься в Париже, где шагу нельзя ступить без того, чтобы не увидеть отражение себя любимого. Зеркало за зеркалом! В кафе и ресторанах, в лавочках и магазинах, в парикмахерских и литературных салонах, в ванных комнатах и повсюду, „на каждом дюйме – по зеркалу“!» S. F. Lahrs <?>. Briefe aus Paris (Europa Chronik der gebildeten Welt. S. 206 [2305]).

[R 1a, 4]

<Одилон> Редон пишет вещи так, будто они предстали в мутноватом зеркале. Однако его зеркальный мир плоский – он лишен перспективы.

[R 1a, 5]

«До тех пор пока листовое стекло производилось путем расширения стеклянного цилиндра, выдуваемого ртом на конце трубки, его размеры имели постоянный и довольно скудный предел, определяемый силой легких, затрачиваемой при выдувании; лишь недавно она была заменена сжатым воздухом. Однако с введением процесса отливки <…> в 1688 году эти размеры сразу же существенно увеличились». A. G. Meyer. Eisenbauten. S. 54–55 [2306]. Примечание к этому месту: «Первые зеркала, отлитые в Париже, говорят, <…> были размером в 84 × 50 дюймов, тогда как раньше максимальный размер составлял всего 50 × 45 дюймов».

[R 1a, 6]

Собственно, в отличие от других железных конструкций, пассажи служат не для освещения внутреннего пространства, а для приглушения внешнего.

[R 1a, 7]

О свете, который царит в пассажах: «Мутный зеленоватый свет, словно исходящий из морских глубин, который вдруг насыщается тем светом, что мелькает под юбкой, приподнятой над обнажившейся ножкой. Великий американский инстинкт, привнесенный в столицу префектом Второй империи, который намеревается перекроить по струнке план Парижа, скоро сделает невозможным поддерживать эти человеческие аквариумы, которые уже мертвы для примитивной жизни и которые заслуживают того, чтобы на них смотрели как на собирателей многих современных мифов». Louis Aragon. Le paysan de Paris. P. 19 [2307]. → Мифологии →

[R 2, 1]

Снаружи бил «зеленый прозрачный столб воды, он заполнял улицу до самых крыш и выше, и чудеснейшие рыбы, смутно напоминавшие людей, плавали вверх-вниз <…>. Улица же словно сошла со страниц старинной книги с картинками: серые торцы домов с высокими остроконечными крышами и узкими, прямыми или скошенными окнами, стены снаружи местами буквально заросли ракушками и водорослями, а местами сохранились голыми и чистыми и были украшены трогательными росписями и картинами с изображениями раковин. <…> Перед каждой дверью росло высокое тенистое коралловое дерево, а вдоль стен часто высаживали, подобно тому как мы выращиваем дома виноград и розы на стройных планках штакетника, раскидистые полипы, которые тянулись вверх, над окнами, достигая выступающих фронтонов крыш» (Фридрих Герштекер. «Затонувший город»). Friedrich Gerstäcker. Die versunkene Stadt. S. 30 [2308]. Если бы из подавленного экономического содержания, наполняющего коллективное сознание, могла рождаться поэзия и возникали воображаемые картины, подобно тому как, по Фрейду, возникают они из сексуального содержания индивидуального сознания, в этих образах перед нами предстала бы совершенная сублимация пассажей с их торговым скарбом, разрастающимся в витринах. Даже сияющие стеклом шары канделябров, весь блеск и гордость газового освещения, проникают в этот подводный мир Герштекера; герой с изумлением замечает, «что чем сильнее сгущались сумерки, тем всё ярче и неуклоннее освещались сами собой эти подводные галереи. Ибо повсюду в зарослях кораллов и губок, между гирляндами и густой бахромой водорослей и торчащими за ними высокими, извивающимися морскими травами сидели широкие, словно стеклянные, медузы, которые и поначалу испускали бледный, зеленоватый фосфорический свет, но с наступлением темноты