По дороге в Рай - Джордж Пусеп

что жизнь — не игра и зачастую бывает очень жестока. Поэтому учила их быть сильными, а сантименты оставить другим. Слабым. Жизнь — это борьба! Чем моя супруга и занималась всю жизнь. Танечке всегда было тяжело усваивать эти уроки. Часто прибегала ко мне в растерянности с вопросами. Но что я мог ответить? Правда матери каждый день перед глазами. Да еще и эта наша медицина… Ты же знаешь по своей матери. И отношение к инвалидам… Сплошные муки. Думаю, со временем некоторые уроки Таня все же усвоила, как бы тяжело они ей ни давались. Если по-настоящему любишь, то пойми, прими и не осуждай. Так сделал я.

Гога не мог понять, почему он ему все это говорит. «Странно». Через год отец умер. Совсем еще молодым человеком. Так и не получив прощения от супруги, с которой прожил двадцать пять лет, за ту единственную измену.

Таня иногда говорила очень странно. Часто повторяла:

— Как хочется пожить, Жорочка!

Эти слова всегда вызывали у Гоги какое-то тяжелое ощущение. На вопрос, что для нее самое главное в человеке, она в отчаянии восклицала:

— Доброта!

«Сколько же надо было видеть черствости, чтобы так жаждать доброты?! — с удивлением думал Гога. — Ну, да… Отправить родную дочь в семнадцать лет работать в морг по ночам!.. Где она совершенно одна!.. Чему же мать их учила? Привыкать к мысли, что все мы смертны? Что надо брать от жизни все, что только можешь? Или что человек человеку — волк? Этому надо научиться, чтобы стать счастливой? Зачем перекладывать свои муки на детей? Они же родились здоровыми! У них ведь может быть совершенно другая жизнь!»

Его отношения с Таней испортились окончательно. Гога понимал — если он не предпримет что-нибудь прямо сейчас, то всему конец. Таня-старшая неприязнь уже не скрывала.

— А что вы здесь делаете? — спросила она как-то поздно вечером, когда он приехал в очередной раз. — Вам здесь не гостиница!

Таня закричала:

— Мама, это моя комната! Я в ней прописана! И я сама буду решать, кому в ней находиться!

Гога старался не поддаваться на провокации больной женщины, но дал ей понять, что не на того напоролась. «Ваша беда, уважаемая, — это не ко мне! Это к Господу Богу! Я к этому не имею никакого отношения!» — хотелось орать от злости. Еще больше его бесило, что эту женщину совершенно не интересовало, в каком он положении! И что это положение — частично дело ее рук! Выставляет требования! Как будто он кого-то насиловал! Как будто он теперь в долгу перед всей этой семейкой! «Ты, может быть, серый кардинал среди соседей-алкашей и своих девчонок… А со мной не торопись! Не по зубам я тебе! Зачем посылала ребенка в Америку к женатому мужчине?! Знала!.. Уже тогда знала, в первый приезд, что не выдержит! Что, мол, Сандра?! Жена не стена! Можно подвинуть! Старшая так сразу развернулась. Только мужиков и меняет. Пора и младшую пристраивать. А там разберемся! Кто с кем и как. Лишь бы результат был! Не так быстро, уважаемая! Не верите мне? Ваше дело! Я лучше знаю, что у меня в голове и на сердце! И оправдываться ни перед кем не собираюсь! А то раскудахтались тут! Устали, видите ли, ждать… Ничего! Если все по правде, то подождете! А если нет… На нет и суда нет! Ничего я никому не обязан!» — весь пылая от гнева, думал Гога. «Стоило лишь отодвинуть завесу, и что ты увидел?! Обыкновенную гниль! Отсутствие стыда. Хитрость. Низкий интерес! Как же ты, Зиночка, была настолько наивной и до глупости доверчивой?! Разве не видела корысть? Не чувствовала зависть? Не заметила бессердечие? Верила — все люди хорошие! Как бы не так! Кто же в тебя вложил такое сердце и душу?! И Таня! Бедная Таня! Как же тебя завертела жизнь, еще не начавшись… Будь что будет! Первое, что надо сделать, обеспечить ее деньгами».

Жемчуг

Вернувшись в Америку, Гога сразу организовал в Риге следующие съемки для популярного Парамаунт-шоу Hard Copy. С его группой должен был работать Юра Подниекс. Ставший уже почти легендой после своего фильма «Легко ли быть молодым?». Гоге кто-то сказал, что в Союзе огромным спросом пользуется речной жемчуг. В Штатах его можно было купить сравнительно недорого. В СССР же за него давали большие деньги. «А если немного потрудиться и сделать из него ожерелье, то вообще получится космос! Танечка девочка не ленивая, имеет опыт в таких делах. Работала же швеей у чеченцев. Идеальный план! — обрадовался Гога. — Не наркотики же!»

В поездку с ним отправлялся ведущий программы Берри Нолан. Юра попросил привезти факс — в те годы в Союзе еще огромный дефицит. Это лишь укрепило Гогу в мысли, что план с жемчугом идеален! «Приезжает американская съемочная группа. Юра встречает их в аэропорту (лицо известное). Они тащат за собой аппаратуру. Рядом тот самый факс. Кто будет проверять?! Ведь они там в Латвии уже давно западники! Не Россия же! И под шумок проплываю я, как лебедь, со своим жемчугом! Никто ничего не заподозрит!»

Оказалось, четыре килограмма жемчуга так просто не спрячешь. Пояс, который Гога сварганил из черного сатинового полотна и куда все это добро запихал, получился громоздким. Обвязавшись им, Гога вдруг стал похож на борца сумо. Даже широкий пиджак мало изменил картину. Эластик, натянутый поверх пояса, немного улучшил вид, но сперло дыхание. Получился такой толстенький коротышка, набравший в себя воздух. «Берри первым заподозрит!» — с ужасом подумал Гога, глядя на себя в зеркало. При каждой очередной примерке его сердце начинало тревожно колотиться. «А что будет, когда я стану проходить таможню?!» При одной только мысли земля уходила из-под ног. «Так и в обморок можно упасть в самый неподходящий момент! Какой это будет позор, если меня застукают! После такого мне не только не работать продюсером… в Голливуде не дадут даже мыть туалеты! А срок?! Об этом ты подумал?! Ведь за такие вещи дают срок!» И чем дальше он размышлял, тем страшнее становилось. Самые ужасные картины стали появляться в голове. Последняя: он стоит с заломленными руками в наручниках, окруженный полицией и лающими немецкими овчарками. «Ты сумасшедший! — побледнел Гога. — Ты действительно сумасшедший! Это же просто безумие! Все поставить на карту! Все! Карьеру! Годы труда и мук! Даже свободу! Из-за чего?! Думаешь, твоя Танечка будет сидеть и ждать своего ненормального любимого, старше ее на двадцать один год, покуда он