100 очерков о Петербурге. Северная столица глазами москвича - Густав Александрович Богуславский

морской, российской столицы на Балтике была главной идеей и мечтой того, кто этот город заложил и строил. Именно так, и только так, как Святой Петров Град возник и вот уже три с небольшим века прославляет Россию и прославляется ею этот город. Поколения, строившие, творившие его, наполнявшие его жизнью, неизменно прославляли его как город Великого Петра, воспринимали его как Святой Петров Град и, вероятно, никаких иных оснований, кроме совпадения имен евангельского апостола и величайшего деятеля российской истории, у нас нет. И это следует, наверное, признать при всем почтении к евангельским персонажам.

У меня такое впечатление, что искусственность этой ситуации чувствовал народ, предпочитавший верить правде национальной истории больше, чем версиям исторического процесса, запечатленным в священных книгах.

Что бы мы ни говорили и ни думали о Петре и Петербурге, не обратиться к Пушкину мы не можем. Он и в этом вопросе был наверняка прав – и не только избегая официального названия в пользу живого, народного, близкого и понятного названия – Петербург. Пушкин наверняка знал очень многозначительное, фактически не оставляющее повода для споров, сообщение, опубликованное 4 октября 1703 года на одной из страниц вышедшего в этот день в свет 29 номера первой русской газеты «Ведомости». Через пять месяцев после закладки крепости на Заячьем острове газета писала: «Его Царское Величество… велел тое крепость на свое государств именование прозванием Петербургом обновити».

Но Пушкину и этого свидетельства, казалось бы, бесспорного, мало. И он прибегает к свидетельству, для него, великого поэта, еще более важному и убедительному.

Дойдя до последних строф гениальной поэмы «Полтава», мы читаем:

В гражданстве северной державы,В ее воинственной судьбе,Лишь ты воздвиг, герой Полтавы,Огромный памятник себе.

Тех, кто не понимает что речь идет о Петербурге, Петровом Граде, Святом Граде Петра, мне жаль. Бог им судья.

Так странно сложилась за три века существования Петербурга судьба его переменчивых наименований. Кажется, городов-мегаполисов, четырежды менявших свое имя, в мире больше нет.

Впрочем, на особенностях исторической судьбы, на главных чертах образа нашего города, на определяющих свойствах его духа и стиля данное обстоятельство отразилось не слишком сильно…

Было бы очень здорово, если бы это подтвердилось всем содержанием предлагаемой читателю книги.

Дом, в котором я живу

Лет двадцать назад в одной из городских газет была напечатана фотография с подписью: «Этот дом знаком каждому ленинградцу». На самом деле известность дома выходила далеко за пределы нашего города: многие сотни книг – не только альбомов, буклетов и популярных путеводителей, но и множество серьезных книг на разных языках по истории архитектуры прошедшего века содержат фотографии и описания необычного дома, относят его к числу выдающихся, мирового класса творений зодчества. И недаром. Он – в числе очень немногих (в Петроградском районе их всего два) многоквартирных жилых домов, отнесенных к памятникам архитектуры федерального значения, к высшей категории объектов национального достояния.

Его называют по-разному: «дом с башнями» (по главному признаку его внешнего облика), «домом Розенштейна» (по фамилии его владельца) или «домом Белогруда» (по фамилии придумавшего и сотворившего его зодчего). И адресов у него три: по Каменноостровскому проспекту (№ 35), по Большому проспекту (№ 75) и по улице Льва Толстого (№ 2). И это не просто «анкетные данные» дома, но и отражение его важнейшей особенности: шестиэтажный дом имеет не только три фасада и два мощных угловых эркера, увенчанных мезонинами на уровне дополнительного, седьмого этажа (над этими гранеными башнями-мезонинами возвышаются смотровые площадки, окруженные балюстрадами). И мало кто обращает внимание на то, что архитектурная гармония огромного объема и необычного силуэта здания завершатся невероятно высокой, «вздыбленной» между башнями крышей, которая сама по себе является важнейшим элементом архитектуры.

«Дом Белогруда» занимает ключевую, господствующую позицию в формировании не только градостроительной среды это части города, но и в создании ее художественного образа. И не случайно его изображение давно уже стало одним из символов Петроградской стороны. Занявшее более трех лет строительство этого архитектурного шедевра закончилось во время Первой мировой войны, в 1915 году, и завершило продолжавшееся всего два десятилетия сотворение одного из величайших чудес петербургского зодчества – Каменноостровского проспекта, удивительного ансамбля, представляющего собой протянувшийся под открытым небом музей архитектуры петербургского модерна.

Я живу в этом доме почти четверть века. Одна из моих комнат – внутри эркера, в ней семь углов и три окна, обращенных на три стороны: вдоль Каменноостровского, на площадь и Большой проспект и вдоль той короткой, замыкающей части Большого проспекта, которая выводит к мосту через Карповку и открывает вид на телебашню. Я не сразу привык к моей семигранной комнате, пока не ощутил, что владею прекрасным жильем – прекрасным именно своей необычностью, своеобразным уютом и своим добрым отношением ко мне… И полюбил его.

Впрочем, мои отношения с самим домом, в котором я живу, – особая история, заслуживающая того, чтобы ее рассказать.

Это было очень, очень давно, еще в предвоенные годы. Москвич в четвертом поколении, ученик замечательной столичной школы, я увлекался историей петровской эпохи, читал о ней, размышлял. Мечтал о том, чтобы побывать в «Петровом граде», побродить по его набережным и улицам, ощутить его неповторимую атмосферу. Но осуществить мечту не удавалось: в Ленинграде негде было «зацепиться». А один из одноклассников ездил в Питер, к тетке, каждые каникулы. И как-то он привез мне в подарок, «в утешение» десяток фотооткрыток с изображениями «хрестоматийных» ленинградских сюжетов: Стрелка, вид на крепость, Дворец пионеров у Аничкова моста, площадь Урицкого (тогдашнее название Дворцовой). И одна лишь открытка оказалась необычной, «непарадной»: «Жилой дом на площади Льва Толстого» – гласила надпись на оборотной стороне…

Такова была «первая встреча» с нынешним моим домом. Вскоре я получил возможность (редчайшую в то время) летом, в начале июля, в разгар белых ночей, приехать в Ленинград в составе экскурсионной группы школьников. Поселили нас на Петроградской набережной, в помещении школы, где летом 1944 года разместилось единственное в стране Нахимовское училище. И первая экскурсия была не «обзорная» по городу, а пешеходная, по Петроградской стороне: Ботанический сад, потрясший меня проспект, называвшийся тогда Кировским, и первая реальная встреча с моим в будущем домом, Парк Ленина, крепость и обратно по набережной (с посещением «Домика Петра») к «месту квартирования», к замечательному зданию бывшего Городского училища имени Петра Великого с огромным бюстом царя на фасаде… Так больше шестидесяти лет назад начали складываться мои «личные отношения» с домом, к которому позже судьба накрепко привяжет меня на весь остаток жизни…

Дом этот поражает своей монументальностью, разнообразием декора, романтическим обликом – мотив увеличенного во много раз средневекового итальянского замка и палаццо одновременно, включенного в современное архитектурное обрамление. Огромное здание с тремя разными фасадами, «связанными» воедино «подвешенными», не опирающимися