Российский колокол № 1 (54) 2026 - Литературно-художественный журнал

– Доброе утро, Патизиф. Наш повелитель уже проснулся?..

Вид у вельможи был заметно встревоженный, хотя тот старался это скрыть.

– Повелитель, мне кажется, приболел… – Патизиф вздохнул. – Я послал к нему лекаря…

Гаумата хорошо знал своего брата и по выражению его лица понял, что всё гораздо серьёзней, чем простое недомогание.

– А что с ним?..

Патизиф пожал плечами, как бы желая стряхнуть с них тяжёлое, мрачное предчувствие. Гаумата хотел направиться в покои захворавшего приятеля, но старший брат остановил его:

– Погоди. Лекарь ещё там…

Юноша недоумённо взглянул на него, давая понять, что никто не может помешать ему поздороваться с другом. Но Патизиф цепко ухватил его за локоть:

– Не ходи!.. Там что-то нехорошее…

Противиться старшему брату Гаумата попросту не мог. Этого не позволяли их строгие семейные привычки. В приёмной появился старичок лекарь, небольшой, седобородый, в высокой круглой чалме. Низко кланяясь, он просеменил к вельможе.

– Что с ним? – озабоченно спросил Патизиф.

Лекарь покачал головой в увесистом тюрбане.

– У господина наместника… – он понизил голос, – проказа…

– Что?! – ужаснулся вельможа, но ужаснулся как-то чересчур картинно, хотя произнёс это полушёпотом. – У него проказа?!

Лекарь скорбно опустил глаза. Гаумата впервые видел его, а по причине искалеченных ушей слышал не очень отчётливо.

– Что он сказал? – спросил брата юноша.

Вельможа сделал суровое, обеспокоенное лицо, давая понять, что ответит потом. Покровительственно положил руку на плечо лекаря, как бы благодаря его за службу и напоминая о чём-то тайном, известном только им. Гаумата был по природе наблюдателен, а невольное уродство лишь усилило эту привычку. И действия старшего брата навели его на тревожные мысли. Но тот, не говоря ни слова, отпустил старика лекаря и, заметив встревоженное лицо Гауматы, покачал головой:

– Пойдём отсюда…

Младший брат не посмел ослушаться. Они спустились в просторный двор перед дворцом. Прислужники и стража, попадавшиеся им на пути, низко кланялись обоим, ведь они были главными фигурами из окружения юного сатрапа. И наблюдательный Гаумата в растерянности даже не заметил, что старший брат держал себя так, будто он являлся главной персоной в далёкой провинции.

Войдя в собственные покои, Патизиф не таясь возвысил голос и сказал:

– У Бардии беда… он подхватил проказу…

– Проказу?! Где?! – недоумевал калека.

Гаумата хорошо знал своего брата и по выражению его лица понял, что всё гораздо серьёзней, чем простое недомогание.

– Откуда мне знать? – Вельможа нахмурился. – Только бы об этом никто не пронюхал!..

– А лекарь? Он же всё знает!..

– Я ему строго-настрого приказал молчать! – В голосе Патизифа прозвучали угрожающие нотки.

– И как теперь быть?..

– Как быть? – Вельможа прошёлся по залу. – Придётся тебе перебраться туда…

– Куда? – не понял младший брат.

– Во дворец… – Патизиф вздохнул.

Гаумата оторопел:

– А что скажет Бардия?..

– Он ничего не скажет, – твёрдо ответил вельможа.

– Как, не скажет? – Калека оправился. – А когда выздоровеет?..

– Проказа не лечится! – отрезал Патизиф.

Недоумение и растерянность несчастного юноши перешли всяческие границы. Не желая подозревать старшего брата в коварстве и омерзительном злодействе, он готов был выскочить вон и бежать во дворец. Патизиф, поняв это, пошёл в наступление:

– Постой! Ответь-ка мне: кто изувечил твоё лицо?!

Гаумата чуть обмяк.

– Ну, что молчишь?.. Или ты всё забыл?! Забыл или нет?..

Юноша с трудом выдавил:

– Нет, не забыл…

– Ну тогда ответь!..

– Великий Куруш… – прозвучало еле слышно.

– А за что? – не отступал вельможа.

– Ты сам знаешь… – Калека не поднимал головы.

Старший брат осклабился в едкой усмешке:

– Разве это твоя вина, что ты и Бардия похожи как две маслины?..

– Но Бардия в этом не виноват…

– А ты? – Патизиф с трудом перевёл дыхание. – В чём твоя вина? За что тебя так жестоко наказали?! Безо всякой вины…

Несчастный юноша не находил ответа. В больших чёрных глазах его стояли слёзы. Брат, хмурясь и вздыхая, напомнил:

– Куруш приказал визирю сделать это…

– А зачем? – беззвучно произнёс Гаумата.

Патизиф пожал плечами:

– Думаю, затем, чтобы не случилось какой-то случайной путаницы… – И, видя недоумение в лице брата, добавил: – Вы были так похожи с Бардией, что главный евнух вас перепутал и вместо него привёл тебя, как будто ты – младший сын царя…

Судя по всему, несчастный калека до конца не понимал всех обстоятельств давней трагедии или не желал её вспоминать.

– Великий Куруш не любил неясностей… – Вельможа иронично усмехнулся. – Если у его сына появился двойник – значит, кому-то это может пригодиться!

– Как пригодиться? – не понял младший брат.

Недоумение и растерянность несчастного юноши перешли всяческие границы. Не желая подозревать старшего брата в коварстве и омерзительном злодействе, он готов был выскочить вон и бежать во дворец.

– По-разному… – Вельможа выдержал многозначительную паузу.

– Я должен идти во дворец? – Гаумата не поднимал глаз.

– Не сейчас… – Патизиф вздохнул. – Завтра или послезавтра…

Калека взглянул на него. По выражению его лица вельможа понял, что в голове юноши роятся тревожные и опасные мысли, возможно, он даже готов постичь тайный замысел старшего брата. Тут Патизиф, даже неожиданно для самого себя, крепко обнял и прижал его к себе и ласково заметил:

– Не горюй. Всё будет хорошо. Помни: мы оба – маги…

10

На десятый день после взятия Мемфиса Камбуджия приказал своим слугам и телохранителям вывести за стены города фараона Псамметиха, всех его вельмож и усадить их прямо наземь. Посрамлённый владыка Древнего Египта, глава XXVI династии, переживший грозное нубийское нашествие и едва-едва обретший свободу и власть, правил родной страной всего полгода.

Его доблестный отец скончался, а сын не обладал волей и умом покойного и к тому же был далеко не молод. Но бесчестие, которому его подвергли, пожилой фараон принимал вполне спокойно, понимая, что ныне он всецело во власти победителя. Впрочем, в те времена это было событием довольно привычным. Будь он сам на месте персидского царя, то поступил бы едва ли мягче и добрее.

Но, сидя на голой земле, под прямыми, палящими лучами августовского солнца, Псамметих и его придворные с тоскою думали о том, что их ждёт дальше. А народ, теснившийся поодаль, с любопытством, волнением и жалостью смотрел на бесславное поругание своих владык. (Персидский царь, по всей вероятности, затеяв всё, именно этого и желал – всеобщего позора.)

Только, судя по всему, простые «твердолобые» египтяне ничуть не отождествляли самих себя со своей бывшей властью, которой они безропотно подчинялись не одно столетие. Лишь теперь, видя фараона и его свиту не в роскошных парадных одеждах и не в безмерном удалении от себя, а в пыли и у своих ног, они потрясённо переживали увиденное…