Хранитель - Тим Волков

О том, кто на самом деле поселился в Яблоневом, знали очень немногие. Я, и те, кто ходил со мной и Зверевым в рейд. Кроме них, еще Полозов и Решников, он все же был доктор и многих уже лечил. А уж каторжные татуировки и болезни от опытного взгляда не скроешь! Пришлось сказать, взяв слово молчать.

Для всех остальных это были артельщики — землекопы и плотники — нанятые мною для расширения форта и прииска.

— Как с работой, Александр Андреевич? — поставив кружку, Колыванов пронзил меня взглядом. — Люди спрашивают — долго еще будем приживалками жить?

— Завтра и выйдете, — улыбнулся я. — Версты полторы, за Протоку… будем прииск расширять, новые станы ставить. Шлюзы, желоба, рифли… Плотники, говоришь, есть у вас, Ефим Ильич?

Собеседник усмехнулся:

— И плотники, и печники, и кузнецы даже! Да вы ж сами знаете…

— Знаю! Просто уточнил… — я прищурился и прикрутил стоявшую на столе лампу, чтоб меньше коптила. — Значит, для всех вы — просто наемники. Кто будет в форте — не проболтайтесь.

— Предупреждены все!

— Стан на Протоке будет от главного вдалеке, не пересечетесь. Так, что еще… — я ненадолго задумался. — Кирпичи нужны. Много! Глину надо искать… и разрабатывать. Работ тяжелая!

— Мои люди готовы, — истово уверил Колыванов. — Не переживайте, Александр Андреич, не подведем! Пришлых в кулаке держим.

— Я знаю. Еще чаю?

— Да, спасибо, уже…

Гость сидел давно уже, но все еще не уходил, хотя, вот, уже отказывался от чая — напился.

— Что-то еще? — прямо спросил я.

— Мужик у нас один есть, Пантелей Агафонов… — Ефим Ильич неожиданно улыбнулся. — Просится на прииск, заработать. Но весной — сказал — уйдет. Хочет на лугах хутор поставить. Коров завести, маслобойню… Вот, просил справиться — чьи луга-то? Ваши?

— А, пожалуй, мои, — задумался я. — Впрочем, уточню в канцелярии… Если что — так на себя их оформлю. Есть у меня теперь в высших кругах человек… обязанный… Еще какие вопросы?

Колыванов пригладил бороду, взгляд его, обычно прямо и тяжелый, как-то рассеянно вильнул.

— Не знаю, как и сказать…

— Так и сказать! — я прибавил света. — Как обычно — прямо.

— Ну, прямо, так прямо. Пьяненьких я у себя заметил! — выпалил Ефим Ильич. — У вас же лавочник водку не продает?

— Пряник-то? Вот еще! Запрещено строго настрого! — я негромко расхохотался. — И он это знает. Если что — вылетит безо всякой жалости. А место тут хлебное!

— Не он, значит… Хм… Тогда как же…

— Ефим Ильич! Давай-ка, мил человек, поподробнее.

— Поподробнее… Что ж…

Первый раз Колыванов заметил пьяниц в минувший четверг. Потом — в субботу. Затем — в среду, вчера…

— Понимаешь, Александр Андреич…

Мы как-то незаметно перешли на «ты», причем без всякого панибратства, при полном уважении друг к другу.

— Вроде б они и не шибко пьяные, понимаешь… Так, выпивши. Но, я ведь вижу, и запах чувствую! — хмуро продолжал Ефим Ильич. — Стал пытать — откуда? Они — мол, брагу из голубики поставили. Ну, брага и брага — пригрозил да отстал. А сейчас вот думаю — это ж сколько ж браги надо? Да и перегар не тот, не бражный, не ягодный. Нет, Александр Андреич, шалишь — водка это! Снова попытал — не признаются. Боятся, понятно… У тебя-то в форте как?

— Тьфу-тьфу-тьфу!

Я постучал по столу и задумался. А ведь было! Совсем недавно было, как раз вот, в субботу. Чувствовался в медпункте едва уловимый специфический запашок… Ну, так на то и медпункт! Спирты, настойки разные. Однако, надо будет у Решникова спросить, кто к нему тогда захаживал, с чем обращался?

— Значит, вот что, Ефим Ильич! Будем с тобой потихоньку действовать, тайно… Чтоб раньше времени не спугнуть!

— Согласен!

— Значит, вторник — суббота — среда… На расписание парохода не похоже… Вот почему дни разные?

— Да черт его… — пожал могучими плечами гость.

— А мы попробуем догадаться, — подкинув дровишек, я вновь поставил чайник на плиту. — От вторника до субботы — три дня, суббота — четвертый. От субботы до среды — столько же. Смекаешь, Ефим Ильич?

— Кто-то возит! Спиртоносы?

— Они! Все ж обнаглели, сволочи! А я ведь предупреждал, что б к форту не лезли!

— Три дня… — негромко протянул Колыванов. — Значит, следующий, получается- воскресенье. Ну да, так и выходит.

— И посреди бела дня они вряд ли явятся. Скорей в сумерках, ночью… Ефим Ильич… А ну-ка, припомни-ка, есть у тебя любители на ночь глядя отлучатся? Ну, ненадолго… Понимаю, конечно, что за всеми не уследить. Но, вдруг.

— Крючки парни ставили… — припомнил Колыванов. — Ну, на рыбу… Рыбу потом и поминали… Шли, смеялись — язь, толстолобик, пикша…

— Пикша? — я насторожился. — Пикша в Амуре не водится. Не послышалось?

— Не-е… Несколько раз повторили. Видать, разговор зашел.

* * *

Мы устроили засаду у впадения Протоки в Амур, как раз неподалеку от прииска. Кроме меня с Колывановым, были еще Базиль с Рино. Базиль, как начальник охраны, а Рино ловко кидал ножи. Да и мы не с пустыми руками засели, спрятались в камышах.

Смеркалось. Поднявшийся ветер гнал на берег волну. Было тихо, лишь неутомимо зудели комары да плескала в реке рыба.

И вот вдруг донесся с реки какой-то необычный звук! Похоже, что снова рыба, но — крупная. Или…

Вот снова плеснула волна… Что-то скрипнуло…

— Уключины! — шепнул Базиль.

Все насторожились. В сумрачном свете месяца на Протоке показалось что-то темное. Лодка?

Я тихонько свистнул и позвал:

— Э-эй! Дядька, давай сюда!

— Тостолобиков ловите? — послышался глухой голос.

— Да уж не пикшу! — отозвался я.

— Че-то вы близехонько седни… Видать, невтерпежь!

Плеснув веслами, лодка круто повернула к нам…

Глава 7

Лодка спиртоносов, прошуршав камышами, ткнулась носом в песок. В ней сидели двое — едва различимые тени в призрачном свете луны. Один, на носу, чиркнув спичкой, зажег фонарь, поднял повыше… Жилистый узколицый дядька лет сорока с залихватским усиками. Картуз, справный крестьянский зипун поверх модной сорочки:

Дав знак своим, я вышел на свет и прищурился:

— Ну,