Военная организация поздней Римской империи в 353-395 гг. На пути к разделению империи. - Евгений Александрович Мехамадиев

предложенных в исследовательской литературе, мы можем заключить, что в своих рассуждениях Амвросий, скорее всего, исходил из правового понимания терминов «тиран» и «узурпатор»: епископ Медиолана оценивал всю деятельность Магна Максима исключительно и только как незаконный захват власти насильственным путем; по сути, Амвросий сводил все мероприятия Магна Максима в Галлии только к государственному мятежу и человекоубийству, т. е. к физическому устранению законного императора — Грациана.

Возникает вполне закономерный вопрос, почему все же Григорий Турский, точнее, галльский историк Сульпиций Александр, труд которого цитирует Григорий, высказывает в целом положительную (если не нейтральную) оценку действий Магна Максима, даже отдельно упоминает о том, что узурпатор заботился об усилении рейнской границы и продолжал проводить военные кампании против франков? Прежде всего отметим, что, скорее всего, значительную роль сыграл религиозный фактор: как известно, Магн Максим был приверженцем ортодоксального христианства, т. е. почитал Никейский символ веры, а не арианство, широко распространенное в тот период как в западных, так и в восточных провинциях империи[847].

Соответственно, как предположил К. Гирарде, Магн Максим активно стремился получить поддержку ортодоксально настроенного галльского духовенства, в первую очередь — епископов крупных городов; по мнению К. Гирарде, именно в угоду ортодоксальным галльским епископам в 385 г. узурпатор провел в Трире, в своей резиденции, судебный процесс и приказал казнить христианского богослова-еретика Присциллиана[848]. Очевидно, Григорий Турский, который и сам был сторонником Никейского символа веры, с одобрением относился к религиозным предпочтениям и религиозной политике Магна Максима, поэтому он вполне высоко оценивал и военно-административные мероприятия узурпатора.

Тем не менее, на наш взгляд, на позицию Григория Турского повлияли и другие факторы, а именно — его отношение к истории самой Галлии как римской провинции, особенности его восприятия роли и положения Галлии в составе Римской империи. Как проследил Д. Н. Старостин, уже к середине 350-х гг. среди образованных слоев местного населения Галлии (интеллектуалы как светского, так и духовного происхождения) постепенно сложилась целая система представлений о Галлии как об отдельном, обособленном и самодостаточном, регионе империи, в пределах которого функционируют свои собственные структуры управления и значительную роль играет местная политическая элита. Д. Н. Старостин условно назвал этот процесс регионализацией политического мышления жителей Галлии, особенно — её епископата, поскольку, как отмечает исследователь, с середины 350-х гг. в Галлии начинают активно развиваться культы местных святых (таких как Мартин Турский или Иларий Пиктавийский); галльская христианская церковь все больше и больше воспринимала себя как единую, замкнутую и (самое главное) территориальнорегиональную общность, которая отстаивала свои собственные интересы и вступала в соперничество с церквями других диоцезов[849].

Мы согласны с позицией исследователя: например, как отметила А. Пьер-ре-Кап, еще в начале 350-х гг. другой галльский узурпатор, Магненций, опирался преимущественно на войсковые подразделения и гражданских чиновников (бюрократический аппарат), располагавшихся в Галлии, в то время как связи Магненция с италийской сенаторской аристократией были относительно слабыми; узурпатор пытался заручиться их поддержкой, особенно когда он установил контроль над Италией, но многие италийские сенаторы отказались от сотрудничества с узурпатором и бежали на территорию паннонских провинций, которые подчинялись законному императору Констанцию II[850].

В таком случае мы можем предположить, что к 380-м гг., ко времени мятежа Магна Максима, среди представителей светской и духовной элиты Галлии уже четко оформились представления о Галлии как об особой территории империи; Галлию воспринимали как обособленный, самостоятельный регион со своими интересами, значительно отличающимися от интересов центральной администрации, находившейся к тому времени в Италии. Как подчеркнули Б. Поттье и Р. Дельмэр, местные административные структуры Галлии, а также войска, располагавшиеся на её территории, считали Магна Максима более сильным лидером, чем Грациан, который к 383 г. уже в течение долгого времени отсутствовал в землях Галлии; и наоборот, италийская сенаторская знать осталась совершенно равнодушной к мероприятиям Магна Максима. Когда он захватил земли Италии, сенаторы не выразили узурпатору никакой поддержки, среди чиновников Магна Максима практически не было представителей италийской сенаторской аристократии[851].

С учетом выводов исследователей мы можем предположить, что в своем рассказе о правлении Магна Максима в Галлии Григорий Турский, скорее всего, воспринял идеологию галльского регионализма и в определенной мере распространил её представления на личность и деятельность Магна Максима.

Соответственно, когда Магн Максим установил свой контроль над территорией Галлии и подчинил себе галльские экспедиционные войска, а Валентиниан II был вынужден вернуть из Реции в паннонские провинции отряды гуннов и алан, другие варварские племена (готы), расселившиеся в паннонских территориях, заменили собой воинов-алан в качестве личных телохранителей императора; судя по всему, к середине 380-х гг. готы стали основным элементом кадрового состава императорской гвардии, располагавшейся в Медиолане.

В пользу нашего вывода говорит письмо Амвросия, написанное в 385 г.[852]: епископ направил письмо на имя своей сестры Марцеллины, в этом документе Амвросий рассказывает о столкновении, которое произошло в здании базилики в Медиолане, когда богослов отказался передать церковь в распоряжение ариан и при поддержке горожан не впустил в здание воинов императорской гвардии.

Как сообщает Амвросий, в составе отряда императорской гвардии «находились Готы-трибуны» (Aderant Gothi tribuni), епископ обратился к ним с открытым и весьма гневным порицанием: «Для того ли вас приняла Римская власть, чтобы вы давали пособников для беспорядков в государстве?» (Propterea vos possessio Romana suscepit ut perturbationis publicae vos praebeatis ministros? — АшЬг. Ep. 76 (20). 9, p. 113, 1. 61–64). Комментируя присутствие у дверей базилики воинов-готов, Амвросий с сожалением отмечает, что «Готы-язычники — [это] большая сила для торговцев (т. е. для грешников. — E. Μ.) [и] наказание для праведников (букв.: «для святых». — Е.М.)» (Gothi arma gentiles multa mercatorum poena sanctorum. — АшЬг. Ep. 76 (20). 16, p. 117, 1. 130–131). Высказывая свое возмущение, епископ Медиолана отмечает, что «действительно, [сюда] прибыли Готы и мужи различных племен, они прибыли с оружием и, расположившись вокруг, захватили базилику» (venerunt enim Gothi et diversarum nationum viri, venerunt cum armis et circumfusi occupaverunt basilicam. — Ambr. Ep. 76 (20). 20, p. 120, 1. 182–184).

Как показали Дж. Чеккони, Дж. Визона и А. Марконе, в своих трудах Амвросий оценивал готов, расселившихся в паннонских провинциях в 380 г. и позже зачисленных на службу в императорскую гвардию в Медиолане, не только как варваров, т. е. иноземцев, но и как еретиков, т. е. ариан: по мнению названных исследователей, именно арианские верования воинов-готов вызывали у Амвросия наибольшее отторжение и негодование[853].

Вместе с тем эмоциональная риторика Амвросия отразила некоторые реалии позднеримской военной организации того времени: епископ четко называет некоторых воинов-готов трибунами, тем самым подразумевая, что они занимали официальные римские командные должности. Скорее всего, готы-трибуны командовали