Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

на девять – облегчением. Коли на то пошло, поэта обуяла потребность закрыть глаза и уснуть на месте, за письменным столом, но был ранний зимний вечер, только-только стемнело (на самом деле, даже часа не прошло с ужина) и он ощутил противоположное желание как-то скромно отпраздновать – не самого «Торговца дурманом», существование которого уже было торжеством, а завершение трудов, приведших к рождению оного.

«Стаканчик рома подойдёт», – решил Эбенезер и направился вниз, где только закипала вечерняя деятельность. Он собирался пойти в кухню, которая, помимо его комнаты, была единственным помещением в Молдене, где он обоснованно не сомневался в приёме, но по пути встретил Уильяма Смита и Ричарда Соутера, крепко сдружившихся с осени.

– Батюшки-светы, клянусь голубем Кенелма[317]! – проговорил, завидев его, последний. – Это же наш поэт.

– Помяни чёрта, он и появится, – заметил Смит. – Видок у вас нынче довольный и бодрый.

– То и другое, – согласился Эбенезер, – при малых основаниях в обоих случаях. – Сказать по правде, лишь вид губителей ощутимо ослабил то приятное чувство благополучия, с которым он оставил завершённую рукопись. – Вы говорили обо мне?

– Было дело, – признал Смит. – У нас шла дискуссия о нормах нашего права, и я для иллюстрации помянул вас.

– Мистер Смит поднял вопрос насчёт трудового контракта, – подхватил Соутер. – Если работа по нему должна быть выполнена за определённое время, то обнуляется ли он, когда дело сделано, или всё равно остаётся в силе до истечения назначенного срока? Мой ответ был, что всё зависит от формулировки: оговорено ли окончание контракта однозначно или имеются альтернативы.

Эбенезер неуверенно улыбнулся.

– Ответ кажется разумным, но я не законник.

– Я тоже, – кивнул Смит, – и потому для лучшего понимания дела попросил адвоката рассмотреть наш с вами договор в пункте вашего нездоровья…

– Ближе к делу, – напряжённо сказал Эбенезер. – Вижу, к чему вы клоните.

– Ах, полно, я не собираюсь вас надувать, – заверил Смит. – Было честью и удовольствием принимать и выхаживать Лауреата-Поэта. Однако дело в том, что, как видите сами, в Молдене у меня образовался маленький постоялый двор, он процветает, и для хозяина пустая комната сродни земле под паром для табачного плантатора.

– Короче говоря, теперь, когда я снова на ногах, вы желаете от меня избавиться.

– Не горячитесь, – призвал его Соутер. – Моё мнение, как вашего врача, таково: вы не менее здоровы, чем любой человек, заплетающий волосы святой Екатерины[318]. Далее, как поверенный мистера Смита, я бы сказал, что интересующий его контракт может истечь при разных обстоятельствах, а именно – при восстановлении вашего здоровья или по прошествии шести месяцев постели, стола и должного ухода.

– Ни слова больше, – перебил Эбенезер, – остальное понятно, и я ничего не оспорю. Если вы окажете мне всего лишь две мелкие услуги – нет, три – то завтра уже не увидите меня.

– Подождите, выслушайте…

– Не бойтесь этих просьб, – презрительно продолжил поэт. – Они ни в коем случае не повредят вашей выгоде. Во-первых, дайте мне кружку рома, чтобы отпраздновать завершение поэмы; во-вторых, отправьте рукопись лондонскому печатнику, адрес которого я вам дам; в-третьих, одолжите мне заряженный пистолет – я им воспользуюсь, как только ром будет выпит.

– Говна вам, а не пистолет, – заявил Смит. – Плохой же вы, по-моему, католик, коль даже заговариваете об этом, и слишком быстро хватаетесь за наихудшее решение. Я вовсе не собираюсь вас выставлять.

– Что?

– Щипцы святого Дунстана[319], – рассмеялся Соутер, – я ведь об этом и толковал! Мистеру Смиту нужна для дела ваша комната, но он же, будучи столь далёк от того, чтобы желать вам зла, предложил, как и предполагалось, стать вашим патроном. – Адвокат пояснил, что бондарь велел ему составить замечательный договор, подписав который, поэт получит на неопределённый срок свободную комнату и стол на половине слуг, а выполнять будет только самую ничтожную работу.

– Не больше, чем от случая к случаю составить или подписать бумагу, – пообещал Смит. – Временем своим распорядитесь сами – стихи писать или что ещё угодно.

Эбенезер пожал плечами.

– Так или иначе, мне это не важно. Составьте договор, я прочту.

– Он у меня с собой, – ответил Соутер, извлекая из кармана документ. – Клянусь, настоящая синекура!

По правде, перспектива сочинять новые стихи привлекала поэта, хотя в тот момент у него и не имелось идей для будущих произведений. Он также рассмотрел возможность того, что необъяснённое отсутствие Берлингейма было связано с неким планом сокрушения Смита, но склонился к иной гипотезе – наверное, тот пустился в очередное, окончательное бегство. Наконец, пистолет всегда остаётся последним средством – Эбенезер не видел большой беды в том, чтобы на время отложить его применение. Поэтому, бегло прочитав документ и найдя, что все условия соответствовали описанию Соутера, он без каких-либо эмоций подписал оба экземпляра четырёхлетнего соглашения.

– Коль скоро вы отныне мой патрон, – сказал поэт Смиту, – то, наверное, побалуете вашего протеже кружкой рома?

– Не кружкой, а целым бочонком, – радостно ответил бондарь. – И, здрасьте! Вон ваша жёнушка, только-только от Митчелла!

– Ты здорово продрогла, святая Сьюзи, – хохотнул Соутер. – Иди к огню, согрей задницу и тяпни с нашим поэтом перед трудами в сушильне – твой батюшка обязал его к четырём годам стихоплётства.

– Приведу девочек из кухни, – объявил Смит. – Устроим праздник до ночной вахты!

Сьюзен шагнула в маленькую прихожую и, ни слова не говоря, уставилась на Эбенезера.

– Или так, или пистолет, – сказал он.

Что-то в её выражении насторожило поэта, и тон он выбрал защитный. Смит вернулся с двумя женщинами; когда раздали выпивку, француженка уселась на колени к адвокату, а другая – к бондарю.

– Значит, снова от хозяина сбежала? – Соутер весело обратился к Сьюзен. – Клянусь оспами Мартина, он не следит за своими девками!

– Да, я сбежала от него, – молвила она, не разделяя общего веселья.

– А другого дурака вроде меня не нашла? – ядовито осведомился Эбенезер. – Который оплатил бы побег и ждал твоих милостей у Митчелла в хлеву?

Стала ли причиной тому её убогая наружность – она дрожала, одежда и лицо пришли в ещё более, чем прежде, плачевное состояние – напомнила ли она ему своим видом, что его законная супруга – свинарка, пожирательница опиума и проститутка распоследнего сорта, или поэт осознал, что ни разу не поблагодарил её подобающе за заботу, но странность поведения Сьюзен породила в нём чувство вины за полное невнимание к ней во время сочинения поэмы.

– Да, я нашла другого. Хрыча слишком старого для таких планов, хотя мечтать не запрещается. – Слова были фривольны, но тон и выражение лица – весьма серьёзны. – Я видела члены больше раз, чем он