Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

хозяину), дабы заполучить доступ в стратегически расположенное поместье Кук-Пойнт. Со своей же стороны он, Берлингейм, искал пути разрушить их план, хотя до бегства Сьюзен (которое, безусловно, было подстроено Митчеллом) не знал наверняка о местонахождении предполагаемого нового борделя и личности дорчестерского агента капитана.

– Только в Кембридже, когда меня разыскал Спурданс, пока ты где-то шлялся, мне стало известно, что Сьюзен не предана делу, коему служит. Они пришли ко мне вдвоём в ответ на тайный знак, который я подаю, чтобы наши агенты узнавали друг друга, и, пока слушалось дело Солтера, сообщили, что изыскали способ расправиться со Смитом через условия его соглашения и с этой целью повлияли на судью Хеммейкера. Богом клянусь, мы чуть не прижали мерзавца показаниями Сьюзен, но твой приговор, конечно, расстроил наш план.

Эбенезер по-прежнему не отвечал, но из прищуренных глаз по его измождённому лицу текли слёзы.

– Вот поэтому я осмелился не сильно сочувствовать твоей утрате, – продолжил Генри. – Мы тотчас подружились со Смитом, и я бросил тебя в кукурузе, чтобы уберечь от опасности, пока не уеду с ним в Молден и не разузнаю побольше о его нраве и замыслах. Я думал, он сотрёт бедную Сьюзен в порошок за измену, но тот повёл себя с ней предельно обходительно: лишь через несколько минут Сьюзен сказала мне, что ты здесь, а Соутер поведал байку о Джоне Макэвое и Тэйло – тут-то я и разгадал план мошенника и, как ни спешил, мы опоздали и не остановили тебя.

– Теперь это неважно, – ответил Лауреат, закрывая глаза. – Мне всё равно не жить; я не вынесу отцовского гнева.

– Почему я не могу ему отказать? – спросила Сьюзен, которая на протяжении речи Берлингейма сидела в слезах подле письменного стола Эбенезера. – Это подорвёт контракт и весьма, я уверена, порадует мистера Кука.

Берлингейм ответил, что сомневается в первом, поскольку бумага продемонстрирует суду, что Смит со всем посильным усердием соблюл порядок бракосочетания.

– Что касается второго, то это не моё дело, хотя я не вижу другого способа позаботиться об Эбене прямо сейчас…

– Для меня это больше не имеет значения, – сказал поэт.

– Нет, не отчаивайся! – Берлингейм встряхнул его за плечи, дабы привести в чувство. – Я полагаю, Эбен, ты должен жениться на Сьюзен, и пусть она тебя выходит. Знаю, о чём ты думаешь и как ценишь своё целомудрие, но ей-богу – вот он, ответ! Жениться ты обязан, но консумировать брак – нет; когда поправишься, и мы придумаем способ расправы с Уильямом Смитом, Сьюзен потребует признать замужество недействительным на том основании, что ты по-прежнему девственник!

Невеста понурила голову, но больше ничего не сказала. Было слышно, как в дальней части дома хохочут Смит и Соутер; к смеху быстро присоединились пронзительные голоса кухонных картёжниц.

– Эбен, глянь, – быстро сказал Берлингейм. – Вот, у меня в кармане пилюля от Соутера – он и правда лекарь при всём его плутовстве. Прими сейчас, чтобы перетерпеть свадьбу, а я клянусь, что мы увидим тебя хозяином этого дома ещё до конца года!

Лауреат вышел из ступора в достаточной мере, чтобы застонать и закрыть руками лицо.

– Иисусе Христе, хоть бы какой-нибудь бог из машины низринулся и забрал меня отсюда! Я бы всё делал по-другому, если бы начал заново в «Локетс»!

– Надо же, живой! – бодро воскликнул Уильям Смит и вторгся в комнату в обществе Соутера и трёх женщин. – А ну-ка, Тимоти, подними его, и покончим с этим!

– Пресвятая Дева Мария! – крикнула одна из проституток, подбегая к Сьюзен. – Обожаю свадьбы!

– Аussi moi[312], – подхватила Грейс, – но всегда пла́чу. – В предвкушении она достала носовой платок.

– Придётся женить его там, где сидит, – сказал Берлингейм Соутеру голосом Тимоти Митчелла. – Итак, господин Жених, прожуйте эту пилюлю и ответьте, когда придёт пора. Сьюзи, встань рядом с мужем и возьми его за руку.

– Та ещё житуха! – с притворной тревогой воскликнула третья проститутка. – Думаете, он достаточно мужчина, чтобы сорвать ей голову?

– Закуси своё грязное жало, пока я не вырвала его из пасти! – огрызнулась Сьюзен. Она схватила жениха за руку и яростно зыркнула на собравшихся. – Кончай с этим, Ричард Соутер, лопни твои глаза! Этот человек болен и должен немедленно лечь в постель.

Церемония бракосочетания началась. Эбенезер, хотя отчётливо слышал голос Соутера и угрюмый тон отвечающей Сьюзен, не мог ни поднять веки, ни выдавить из себя нечто большее, чем невнятное бормотание, когда настал его черёд давать обеты. Пилюля была горька, однако он уже, пусть в голове так и не прояснилось, почувствовал себя чуть менее несчастным; правду сказать, поэт ощутил прилив беззаботности, когда Соутер произнёс: «Объявляю вас мужем и женой».

– Скорее подпишите свидетельство, пока не грохнулись на пол, – призвал его Смит.

– Я поддержу его за руку, – встрял Берлингейм и по сути начертал подпись Лауреата.

– Что вы ему дали? – осведомилась Сьюзен и большим пальцем приподняла Эбенезеру веко.

– Только то, миссис Кук, что обеспечит вашему мужу подобающий отдых, – ответил Берлингейм.

При обращении к Сьюзен по новому имени Эбенезер открыл рот, чтобы рассмеяться, и восхитился результатом, хотя не вылетело ни звука.

– Опиум! – взвизгнула она.

Лауреат нашёл это известие даже более забавным, чем сочло общество, но не возымел возможности для второго приятного смешка: его кресло взмыло с пола, пробило крышу Молдена и устремилось в молочное небо. Что до Мэриленда, то тот поголубел и раскатался в безбрежную музыкальную плоскость, которая плавно, под чайками, тронулась на северо-запад.

Глава 32. «Мэрилендиада» рождается, но её повивальщик преуспевает не больше, чем в любой другой главе

– На Парнас! – со смехом воскликнул Лауреат, и кресло поплыло над Фессалией в край, расположенный между двумя близнецами-пиками гладкого алебастра. Долина, куда он прибыл на отдых, кишела тысячами тысяч обитателей этого мира, устроивших давку у подножий.

– Послушайте, а которая тут гора – Парнас? – справился поэт у ближайшего, занятого тем, что ставил подножку другому, бывшему впереди.

– Справа, – бросил человек через плечо.

– Так я и подумал, – сказал Эбенезер. – Но что, если бы я подошёл с другой стороны? Тогда правый был бы левым, а левый – правым, верно? Я спрашиваю сугубо гипотетически, – добавил он, так как незнакомец надулся.

– Правый есть правый, и будь ты проклят, – прорычал человек и скрылся в толпе.

Конечно, с того места, где стоял Лауреат, вдали от обоих пиков, горы казались похожими, а их розовые вершины терялись в облаках. Начиная с уступа – чуть вверх по склонам – виднелись ряды или области разнообразных препятствий для взбирающихся. Сначала он заметил кольцо уродливых