Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

– Я понимаю, что твои поиски оказались бесплодными, если только в Мэриленде не найдётся других Смитов, которым ты будешь грозить кастрацией.

Берлингейм расхохотался.

– Ты даже не представляешь, до какой степени уместны твои слова! Но да, из этого следует один вывод: насколько я знаю, история Смита заканчивается в том месте, которое мы прочли последним; остальное либо утрачено, либо не было написано, а имя сэра Генри в отчётах больше не появляется. Узнав об этом, мне пришлось признать своё поражение, надежду установить мою личность – потерянной, но тут я решил создать таковую извне. Я отправился к полковнику Генри Лоу из Талбота, которого годы тому назад спас от пиратов Тома Паунда, и, объяснив, кто такой, испросил о спасении, в свою очередь, моей жизни через усыновление меня. Так родился Ник Лоу – из ничего и без родовых мук.

– Признаться, с трудом нахожу надобность во всём этом, – сказал Эбенезер, – и ещё меньше понимаю, как сие спасёт твою жизнь. Но Бог свидетель, это не первый твой загадочный поступок.

– Если считаешь его загадочным, то ещё раз осмысли тот факт, что у бондаря хранится не история Смита, а «Приватный журнал» сэра Генри. Помнишь, как я раздобыл его первую половину? Выкрал в Англии письма Куда у его курьера Бена Рико! «Приватный журнал» находился в распоряжении именно Джона Куда, а не Балтимора!

Вопреки нежеланию выказывать сколь-нибудь серьёзный интерес к делам Берлингейма, Эбенезер не сумел скрыть любопытства, вызванного сим откровением.

Генри продолжал:

– Сначала после того, что я узнал от Бена Спурданса, меня не особенно удивило, что Куд доверил бумаги Биллу Смиту, ведь тот был главным подручным капитана Митчелла на Восточном побережье. Но чем больше я размышлял, тем мутнее казалась история: если Смит был из окружения Куда, то почему имя бондаря попало в список, который я получил от Балтимора? И чем объяснить то чудесное совпадение, что Куд, как и Балтимор, доверил свои бумаги людям с фамилией «Смит»? Лишь через несколько дней после твоей женитьбы, когда мне удалось переговорить со Спурдансом в кембриджской таверне по существу дела, я узнал, что Куд вообще не давал Смиту никаких документов – бондарь давным-давно украл их у Бена. Это Спурданс – пособник Куда, и значительность доставшегося приза побудила Билла Смита стать пособником Балтимора. Фактически, именно этот случай и заставил Балтимора разделить драгоценный журнал Ассамблеи надвое – не натрое, как мы полагали – и доверить половины двум иным друзьям по имени Смит. У него имеется склонность к подобным театральным приёмам, но этот выверт дорого ему обошёлся.

– Получается, Смит – слуга Балтимора, а Спурданс – Куда? – спросил Эбенезер, не веря ушам. – Как же такое возможно, если один – законченный негодяй, а другой, при всём его норове, человек честный? И как агент Балтимора поставляет опиум и шлюх капитану Митчеллу – то есть Куду? Ай, сдаётся мне, что здесь преобладает скорее удобство построения, а не правда; этот рассказ – сплошная хитрость, и ты соткал его челноком интриги на ткацком станке моей доверчивости! В общем, история создана из ничего, а потому даже не сходится воедино. Это ткань противоречий.

– Так оно и есть, – признал Берлингейм, – если исходить из допущений, которые руководили нами обоими. Но мы подобны одному шведскому штурману, которого я знавал в Барселоне: он выдумал хитрый способ определять долготу по звёздам и был необычайно точен во всех отношениях, кроме одного – до самого смертного часа этот человек не мог припомнить, находится Антарес в созвездии Скорпиона, а Арктур – в созвездии Волопаса, или наоборот. В результате он как-то вычислил долготу по Антаресу с азимутами Арктура и посадил корабль на Гудуинские мели! Проще говоря, я знал, что Митчелла поддерживает какая-то могущественная внешняя сила, ведо́мая чем-то более зловещим, чем простая выгода, и, поскольку всё устроено хитроумно, сперва предположил, что во главе стоит Куд. Альтернатива не осеняла меня до той самой истории со Спурдансом и Биллом Смитом…

Эбенезер сидел, изнеможённо сгорбившись, но теперь выпрямился.

– Ты же не собираешься сказать, что в перевозки Митчелла замешан Балтимор?!

Берлингейм хладнокровно кивнул.

– Не просто «замешан», Эбен: он сердце, мозг и рука всего! План лорда в том, не меньше, чтобы так обессилить англичан в Америке опиумом, а дружественные селения дикарей – заразой, что несколько правительств сдадутся французам и Голым Индейцам мсье Кастина. После этого пообещал вмешаться сам Папа – он объединит все колонии в одну огромную католическую епархию, а Балтимор в награду за труды станет коронованным императором Америки при жизни и католическим святым – после смерти!

– Но это абсурд! – воспротивился Эбенезер.

Берлингейм пожал плечами.

– В том, что за Митчеллом стоит Балтимор, я уверен, а если взглянуть через призму этого знания, то вся история Провинции предстанет иной: быть может, истинными героями были старый Уильям Клейборн с Пенном, губернатором Фендаллом и остальными, а чудовищем – Балтимор? Всё, что мне известно о Куде – это то, что он выступал против мэрилендских правительств: тебе не приходило в голову, что все они могли быть такими же продажными, как сам Балтимор, а Куд, как Сатана Мильтона[321], заслуживает нашего сочувствия больше, чем осуждения?

Эбенезер прижал ко лбу ладонь и содрогнулся.

– Такая перспектива потрясает меня!

– В конце концов, есть и факты – я был главным интриганом Балтимора все эти четыре года и посвящён в них больше, чем знал Саллюстий о Катилине[322]. Трудность в том, что даже внешне они сомнительны – вдвойне, если допустишь, как подобает людям мудрым, что злое деяние можно совершить с добрым намерением, а доброе – со злым; и втройне, если сочтёшь, что правое и неправое подобны движению по ветру и против ветра, а это зависит от точки зрения, широты, обстоятельств и времени. Короче, история напоминает водопои в дебрях Африки, о которых я слыхал: там самые разные твари пьют бок о бок с равной для себя пользой.

– Но что же остаётся, как не заявить, будто доступные факты – ничто для вынесения суждений? – спросил Эбенезер. – Не это ли я подтвердил минувшей осенью ценой своего имения?

– Вовсе нет, – ответил Берлингейм, – потому что судья надевает свои ценности вместе с мантией и париком, они предоставляются ему легионом судимых; у жюри присяжных же нет иного дела, кроме как решать по фактам. Вдобавок последние видят стороны воочию, слушают показания, а потому способны