Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

делать выводы об их характере. При всей печальной известности Джона Куда, я ни разу не встречал человека, который видел бы его воочию; точно так же, несмотря на славу, влиятельность и то великое доверие, которое Балтимор оказал мне, сам я видывал лорда не больше, чем ты.

– Как такое возможно?

Берлингейм ответил, что все его сношения с последним осуществлялись через посыльных, так как тот, ссылаясь на болезнь, уединился в своих покоях.

– Сейчас, – сказал он, – Балтимора невозможно увидеть, однако недавно я торжественно поклялся себе: если на свете и впрямь живёт такое создание, как Джон Куд, который побывал католическим священником, служителем Церкви Англии, шерифом, капитаном, полковником, генералом и Бог знает, кем ещё, то я с ним встречусь лицом к лицу и спрошу, за что он борется! Я направляюсь в Сент-Мэри-сити как раз для того, чтобы найти его, и Анну тоже.

При упоминании сестры все мысли о политиках Мэриленда выветрились у поэта из головы, и он снова требовательно спросил, почему Анна с Эндрю пожаловали в провинцию так задолго до запланированного срока.

– Цель твоего отца прояснится, если я скажу тебе, что прибыли они не вместе, – ответил Берлингейм. – Он отправился, чтобы разыскать её, и, возможно, переговорить с Митчеллом. В последний раз, когда я видел его, Эндрю думать не думал, что у него больше нет имения в Мэриленде, но сейчас, наверное, уже слышал новости…

– Значит, обвинение Спурданса справедливо, и мой отец с Митчеллом заодно?!

– Насколько я знаю, пока ещё нет, но вскорости так и случится. С войной, нехваткой чужеземных рынков, несносной погодой, недостаточным количеством кораблей и выносливых растений, с мухами, земляными червями, рогатыми гусеницами, пожарами, морозами, опасностью с моря и от врагов табачный плантатор пребывает сегодня в тяжёлом положении. Кто-то продал половину владений, чтобы очистить оставшиеся; кто-то принялся сеять нечто другое, едва ли стоящее трудов; третьи перебрались в Пенсильванию, где почва ещё не настолько выщелочилась и выдохлась, а некоторые, кому не по душе такие альтернативы, перешли от земледелия к занятиям более прибыльным. У меня есть основания думать, что старый Эндрю перед отплытием имел по этому поводу аудиенцию у лорда Балтимора, иначе ему было бы незачем направляться из Пискатауэя прямиком к капитану Митчеллу, где я и Джоан заметили его два дня тому назад. Тогда-то мы и бежали вдвоём: она – предупредить тебя о его присутствии, я – заключить сделку с полковником Генри Лоу и встретить вас обоих здесь. Мне больше нельзя оставаться у Митчелла не только потому, что я узнал о безнадёжности своих поисков, но и потому, что настоящий Тим, как я слышал, уже на пути в Провинцию. Более того, иезуитский священник Томас Смит, которого мы навестили близ Оксфорда, пожаловался лорду Балтимору на моё дурное с ним обращение, так что на меня взирали с подозрением со всех сторон.

– Но чёрт побери! – вскричал Эбенезер. – Что с моей сестрой? Где она и зачем приехала в Мэриленд?

– Ты знаешь причину не хуже меня, – ответил Берлингейм.

– То, что она любит тебя?! – простонал поэт. – Ах, Господи, как бы порадовали меня такие новости во время оно! Но теперь, когда ты известен мне как воплощённая похоть, я чувствую то же, что Мать Церера после того, как Плутон взял в жены Прозерпину. И ранен – поистине, ранен до глубины души – когда думаю, как превознесла сестра мою невинность, присовокупила к ней свою там, на почтовой станции в Лондоне, и скрепила наши девственные обеты серебряным кольцом! Всё это было коварным и жестоким обманом: ты давно лишил её невинности в летнем доме и совокуплялся с нею в Лондоне за моей спиной, даже в самый день моего отъезда до того, как я закончил дела с Беном Брэггом – ваша парочка миловалась и куковала у всех на виду. Криводушие! Какое бесстыдное удовольствие она, должно быть, испытывала, клянясь мне в целомудрии, в тот самый момент, когда ещё ощущала на себе твои руки и желала очередного экзерсиса в твоей постели! Теперь понятно, почему то последнее прощание смутило меня. Так же с кольцом: она настолько прикипела к тебе, стоявшему скрытно поодаль – и десяти ярдов не было – что представляла, будто надевает его на палец тебе, и чуть не лишилась чувств от этой фантазии!

– Хватит – приказал Берлингейм. – Если ты, правда, веришь в сей вздор, то ты не столько невинен, сколько глуп!

– Отрицаешь?! – возопил Эбенезер. – Ты отрицаешь, что именно из-за этой похабной связи отец изгнал тебя из Сент-Джайлса, как только ему стало известно?

– Нет, не совсем.

– А грязная похвальба в кембриджской таверне! – гневно поднажал поэт. – О том, что сестра умоляла тебя взять её, и выставила свои секреты на твой обзор, и сходила с ума от радости в твоих скользких игрищах? Теперь ты и это отрицаешь???

– По сути довольно верно, – вздохнул Берлингейм, – но вот чего ты не понимаешь…

– Тогда в чём моя глупость, кроме того, что я слишком превозносил её, и это не позволяло мне понять: обычная похоть, испытываемая к тебе, привела Анну в наши комнаты на Темз-стрит, и та же самая чудовищная похоть погнала её на край света греть твою постель!

– Довольно, дурень! – воскликнул Берлингейм. – Правда, любовь ведь и погнала её сюда, или похоть, если тебе так угодно; но любовь или похоть – о, Иисусе Христе, Эбен! – неужели ты так и не понял, что все эти годы именно ты её объект?

Глава 2. Любительский трактат о геминологии[323] в изложении Генри Берлингейма, космофила

Лицо Эбенезера причудливо исказилось.

– Отец наш Небесный, Генри! Что ты говоришь?

Берлингейм провернул в ладони кулак и нахмурился, глядя на палубу.

– Друг мой, твоя сестра – натура ведомая и расколотая: одна половина её души жаждет единения с твоей, тогда как другая отвращается от одной мысли. Она испытывает к тебе не любовь и не похоть, а сильнейшую потребность в слиянии, которая заслуживает не столько порицания, сколько благоговения. Как Аристофан утверждал, будто мужское и женское суть разъединённые половины древнего целого, так и Анна, заключил я давно, волей-неволей стремится к той тёмной одинаковости, которую близнецы разделяют в утробе, к почти зародышевой близости детских лет.

– Я содрогаюсь при этой мысли! – прошептал Эбенезер.

– Как и она – настолько, что фантазия Анны допускает оную лишь в замаскированном виде, однако именно такая идея и никакая другая толкнула её ко мне в летнем доме! Это случилось посреди чудной майской ночи – ночи